[Оглавление]


[...читать полную версию...]



УШИ  ПОД  ХРЕНОМ


Наталье Погодиной


- Вам интересно мое мнение? Оно очевидно: апофеоз маразма.

Так высказался прозаик Глебовченко, давно причисленный к сонму литературных зубров. До зубра он не дотягивал сложением - скорее, вычитался из себя самого, взамен же рогов заточил отменные зубы. Впрочем, что до словесности, то ее зубры в прочем и не нуждаются.

- Да кто же спорит, - поморщился прозаик Ильин.

Глебовченко взвился:

- Ну так и что? Оно и будет продолжаться, любая глупость, которую придумает Правление?

- Да вы ее и придумали, - добродушно напомнил Финкельман.

- Ну так это же было в буфете, - прорычал Глебовченко. - Под очищенную! Вы, Финкельман, под нее тоже, небось, сплошные шедевры рожаете?

Грузный Финкельман усмехнулся. Все его шедевры остались в прошлом, и с некоторых пор он пил очищенную просто так.

Собрание накалилось. Новость, собственно говоря, заключалась в том, что некто - теперь, как неожиданно выяснилось, Михай Милаич Глебовченко - предложил устраивать творческие вечера для читателей, которым прочитанное не нравится.

Литератор Мухарев обрадовался настолько, что взревел:

- Да! И квоты! Квоты на каждого! Иной собирает по десять бенефисов за десять же дней! Дело надо исправить! И каждого, всех обязать единожды в году отчитаться.... Выступить перед теми, кому его писанина не по душе. А то понятное дело! нагонят друзей и попутчиков, жен и детей, декламируют и наслаждаются.

Про Глебовченко тогда забыли, а нынче вспомнили.

- Ваша идея, Михай Милаич?

Прозаик съежился в кресле. Зубы у него уже успели втянуться так далеко, что заломило в глазах.

- Ну, и пойдете у нас, как принято выражаться в судебной среде, паровозом. Одно выступление в год, с вас и начнем. Авторское чтение перед группой недоброжелателей.

- Но зачем?

- Да затем, - вмешалась секретарша, всем ведавшая и правившая, - что это пиар. Наш дом литературного творчества дышит на ладан. Вам показать отчетность?

Дородная поэтесса Ладонникова задышала:

- Я честно не понимаю, зачем приглашать тех, кому не нравится. Не нравится - не читай!

Секретарша погрозила ей пальцем:

- Нет! Вот им-то, может быть, и хочется приехать и выступить, а возможности нет! Они-то и нуждаются в трибуне!

Дело решилось. Литературному дому отчаянно недоставало усиленных связей с общественностью. Квоту ужесточили - по одному разгрому в сезон. Разрешили группу поддержки.

Мухарев крикнул:

- Не больше одного рыла на пятьдесят гостей!

- Да так и бывает...

- Это когда наоборот! Когда все рукоплещут, а вдруг приходит урод...

Обсудили рекламу. Финкельман пообещал телевидение.

Запретили помидоры и яйца.

Долго спорили, звать ли критиков. Постановили обтекаемо - уведомлять. Желающие найдутся. От участия домочадцев, естественно, отказались. И от присутствия прочих писателей и поэтов - тоже. Никто не хотел оказаться застигнутым в намечавшемся зале - потом же не подадут руки. Вот соболезновать на фуршет, которого никто не собирался отменять - это сколько угодно. Фуршет обсуждали особенно увлеченно, рассудив, что угощение соблазнит и дополнительно подстегнет недовольных читателей.

...Дальше началась угрюмая пьянка, на случай которой в прихожей специально висела доска объявлений с телефоном такси. Кеглем тот намного превосходил все остальные нужные телефоны.

Ильин кривлялся:

- Ваш билетик первый, Михай Милаич! Книжечка-то уже сколько годиков как вышла?

Глебовченко остервенело затягивался в толстый шарф.

Ильин тасовал колоду карт - случалось баловаться после разборов, и даже, помимо бильярда, стояли столы.

- Выпала тебе, Михай Милаич, дальняя дорога...

- А я и прочту! - запальчиво огрызнулся Глебовченко. - Личные письма поклонников. Вот и выйдет очень славно.

- И поклонниц, - подхватил тот. - Главное - поклонниц. Тогда и жену приводи, черт с тобой...

...Литературное чтение состоялось через полтора месяца.

Время года не то поменялось, не то сохранилось, кто его разберет - на берегах-то Невы. Если что и стало теплее, то вещи. Накрапывал дождь, повсюду воцарилась гадость. По скверной погоде обошлись без афиши. Она и не понадобилась, народ прибывал хорошо. Публика рассаживалась в зале намного гуще, чем на обычных поэтических и прозаических чтениях.

Секретарша, хлопотавшая в банкетном зале, удивлялась:

- Неожиданный наплыв!

- Так это наши пустили слух, не понимаете? - Поэтесса Якина отложила разделочный нож. - Давились от хохота, обзванивали знакомых.

Стол уже ломился от яств, бутыли стояли строем. Посреди изготовилась к бою пятилитровая бутыль шотландского виски, поставленная в лафет. Коронным блюдом были объявлены свиные уши под хреном, доставленные из дорогого ресторана. Это были всем ушам уши. Их готовили четыре часа; приправили медом, хреном, тыквой, сметаной и чесноком. Добавили гвоздику и горошки, а сами уши обваляли в сухарях и потушили.

Банкетный зал был строго засекречен, и зрители сюда не допускались - до поры.

Правда, вошел Мухарев.

- Человек шестьдесят! - объявил он восторженно. - Аншлаг! Когда такое было?

- А вы-то, Андрей Николаевич, решились все-таки? Приехали?

- Так уши под хреном! Да я здесь посижу, я в зал не сяду.

...Тем временем из того самого зала уже донеслись первые одобрительные хлопки. И первые свистки. Там и вправду творилось неописуемое. Помещение, обычно вмещавшее человек пятнадцать немощных душ, любителей лирики отношений, было заполнено под завязку. На столе, возглавляемые микрофоном, сиротливо лежали книги Глебовченко. Тощие, в синих бумажных обложках, все они были озаглавлены лаконично: "Былое".

Из публики воскликнул какой-то дурак:

- А думы? Былое есть, а думы куда подевались?

- Да их не хватило...

- Их не было никогда...

- Плагиат, между прочим, тоже учитывайте...

- Нет! Теперь это называется постмодерном!

В простой читающей публике, явившейся с улицы, обозначалась глубокая и странная осведомленность в первоисточниках и направлениях.

Многие разглядывали задумчивые писательские портреты, украшавшие стены.

- Который тут юбиляр?

- Да кто его знает. Не на виду, знаете ли. И не на слуху.

- Наверное, вон тот, который воздух рубит ладонью...

- Нет, слишком молодой. Лучше этот, в очках, с подбородком в горсти...

- Грустный какой...

- Так о былом вспоминает...

Тут за стол взошел высоченный дебелый тип, выдернул микрофон и объявил вечер открытым. Каланча объяснил, что лично писатель Глебовченко прибудет с минуты на минуту, а покамест он примет удар на себя. Великан широко улыбнулся и пригласил задавать вопросы.

С последнего ряда крикнули:

- А почитайте нам что-нибудь!

- С удовольствием.

Великан подцепил "Былое", надел очки:

- "Наташа, обогащенная семимесячным животом, сидела на лестничном подоконнике. Глаза ее сузились в блаженные щелочки. Жених стоял на коленях, упершись лбом в лоно, так как подозревал, что ему туда тоже нужно, на переделку, но лоно уже было занято постояльцем - столь же несовершенным, как выяснилось потом. Все надо переделывать вовремя. По лестнице плыл предсвадебный сиреневый туман, в котором угадывалась летучая версия Агдама..."

Чтение прервалось, к сцене прорвался какой-то потрепанный мужичок с авоськой.

- Погодите, - язык у него слегка заплетался. - Вот вы - писатели. Вот вы о чем, собственно, пишете? Такой у меня вопрос.

Декламатор растерялся.

- Выведите его! - крикнул кто-то. - Он же пьяный.

Но в эту секунду распахнулась дверь, и вошли литературные критики - все на подбор, как один, отмеченные бородами и животами; похожие друг на друга сильнее братьев; их было семь богатырей, и самый лютый вышагивал первым: в засаленной гриве седых волос.

- Вот и мы! Вот и мы! Приносим извинения...

Страшный предводитель отпихнул мужичка, сдернул со стола синее "Былое".

- Читаем наугад, - объявил он. - "Он так завыл, что я даже вытянулся в струну. Поднялся я на седьмой этаж.. А он все воет внизу. Я уж обед умял, а он так и воет. Я выгрузился на балкон с книжкой, сел на скамеечку, поглядываю вниз. И там этот юноша катается на ступенях лестницы, что супротив моего дома. Была там такая лестница, сбоку, с видом на набережную Невы. Орет и обеими руками зажимает яйца."

Лютый критик отложил книжку, выдержал паузу.

- Кто орет и зажимает яйца, позвольте спросить? А? - Критик обвел притихший зал маленькими глазками. - Вид на набережную Невы? Это он орет?

Он отшвырнул "Былое".

- Я вам так скажу, господа, - заговорил предводитель. - Это никакая не литература. Четыре "я" в одном абзаце. Это записи на заборе, в лифте - не знаю. В женской версии это обычно бывает банно-прачечная проза. Она же - любовная. Я думаю, что мы сейчас проведем здесь короткую разъяснительную работу...

Но здесь уже все поняли, что критик где-то успел крепко выпить. Однако товарищи-критики сомкнулись стеной, и вскоре семь тучных пожрали семь тощих. Ровно столько экземпляров "Былого" было выложено на стол.

- Извольте, вот образчик каламбура: "Бадаламенти бодал ментов - просто ангел!"...

Критики гремели, и книги в их руках казались партитурами.

- "Оперативное вмешательство на кармане"!

- А вот и поэзия - почти! "Сантабарбара мелкого блядства"!

- "Эпоха борьбы за трезвости. Без пяти рублей два".

Порка длилась сорок минут.

После такого исчерпывающего разбора собранию не осталось иного выхода, как перейти в банкетный зал к обещанному фуршету.

Там-то уже давно толпились взволнованные, изнемогавшие писатели и поэты.

- Ну же, ну? Как прошло?

- Да нормально, - лютый критик шагнул к столу, метя вилкой в ухо под хреном.

Секретарша, усиленная поэтессой Якиной, срывала голос:

- Друзья - наливайте же, наливайте! Давайте скорее, от сложных радостей - к простым... Каждый обслуживает себя сам...

Руки, клешни потянулись за ветчинными ломтями и языками. Хлынули жидкости.

Упитанного великана, открывшего вечер, притиснул к стене старичок:

- Ну вот нужны же такие мероприятия, согласитесь?

Старичок оказался пробивной.

- Конечно, отчего бы и нет...

- Но вот я, обычный читатель, дорвался до вас - так вы мне скажите все же, зачем вы все это написали?

Великан взмолился:

- Да я вообще ничего этого не писал! Я сразу же объявил!

Дед расстроился:

- Было шумно, я не расслышал. И далеко сидел. А где же тогда писатель Глебовченко?

- Да он нажрался вмертвую еще за час до начала! Явился первым. Его положили в подсобку, он там сейчас лежит и спит.

- А вы тогда кто?

- Я приглашенный тамада, всего-навсего. Дублер. Между прочим, фотограф и тамада - самые востребованные творческие профессии на рынке труда.



октябрь 2011




© Алексей Смирнов, 2011-2017.
© Сетевая Словесность, публикация, 2012-2017.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]