[Оглавление]


[...читать полную версию...]



ДОРОГА  К  ЗАБВЕНИЮ...


Поэт не вечен.
Стих его не вечен.
Но от смерти лечит
пространство русской речи
и время русской речи.
Юрий Кашук  
(1937-1990)  


Человек укореняется на своей земле через слово. Вообще-то говоря, и земля тоже обживается словом, привыкает к нему, и уж потом никак это слово не выкорчевать из почвы, как не переименовывай. На дальневосточной земле со скудной поэтической памятью и краткой русской историей каждое слово должно было бы бережно сохраняться. Но не так-то было...

Слово Юрия Кашука забылось уже в следующем поколении, сразу после смерти в 1990 году, 15 января. Не помню, чтобы кто-то из молодых поэтов девяностых вспомнил его имя. Не слышал: "А ты читал?.." Уж в каких только мировых культурах они не черпали своё вдохновение, только не у себя под боком! Поэт оказался ненужным. Это было время отторжения. Опыт его остался невостребованным. Культурный слой смыт тайфуном. Дальневосточная почва выветрилась. Голые скалы. Он прошёл путь от поэзии, которая была эквивалентна в его мифологеме личной памяти, к забвению.

Я не знаю подробностей его биографических дорог. Он принадлежит поколению моего отца. С ним они погодки. Как с Андреем Битовым, реплика которого - "Пусть слово работает надо мной!" - мне симпатична. Две книжки стихов - "Надежда" (1977) и "Второй виток" (1981), которые я случайно подобрал в артёмовской районной библиотеке, что на первом этаже пятиэтажки по соседству с моим домом, изобилуют любопытной географией его странствий. Это московское декабрьское небо 1944 года, Сибирь, село Гуран, город Тулун, Миус-река, Азовское море, Таганрог, ул. Канатная, 2, дом на бывшей Полицейской, Каменка, Владивосток, улица Первая Морская, Итуруп, Буссоль, Парамушир, Эримо, бухта Звёздная, бухта Русская, Шикотан, Бристоль, Камчатка, Исиномаки, Большой Шантар, залив Рок, остров Уединения, бухта Ложная, бухта Отрадная, мыс Опасный, мыс Край Света, мыс Повортный, мыс Страха, пролив Сомнения, залив Аляска, линия перемены дат...

Все эти названия приобретают некое символическое звучание, наполняются двойным смыслом, хотя, казалось бы, он всего лишь следует своему первоначальному поэтическому кредо:

Этот фрагмент стихотворения 1973 года, без двух первых четверостиший, под названием "Поэзия", в следующей книге 1981 года был переосмыслен, переименован "К старинному портрету", и дополнен заключительными восемью строками.

Речь снова заходит о забвении и памяти. У нас ещё на слуху его ироничное определение поэзии: "архивной памяти обманка", из которого следует горькое заключение - "нас не поможет разгадать". Поэтому-то поэзия сопровождается у Юрия Кашука двумя враждебными друг другу сёстрами, но милосердными для автора:

Если поэт стремится остановить мгновение, стало быть, оно прекрасно для него. Стихи его не мрачны, несмотря на перипетии судьбы типичного шестидесятника. Они и не "бодры и веселы", но в них есть непонятно на чём основанная наивная вера безбожника в возможность преодоления смерти. "И в мире есть любовь, и смерти нет". Ибо "...всё, что ни есть - от любви, звёзды, деревья и звери". Это вера поэта, осознающего себя соавтором мира. "Море и дорогу, людей, деревья, камни, звёзды, мысли я впитывал. Я был соавтор лет". Пусть это литературная поза, литературный жест, литературная маска. Это, должно быть, оптимизм советского человека. Он был искренне верующим коммунистом, хоть и исключённым из плотных партийных рядов. Правда, потом был восстановлен, иначе как бы он работал первым помощником капитана на научно-поисковом судне, ходил в загранку...

Архив поэта не собран, жена не позаботилась, друзья не позаботились, литераторы не позаботились. Союз писателей тем более не стал заботиться о каком-то там владивостокском поэте. Он не был членом "ихнего" союза. Его туда не подпускали, не любили, какие-то идеологические грешки водились за ним, или из ксенофобии. После венгерских событий 1956 года за вольнолюбивое речетворство, за студенческий ропот против советских танков был изгнан из МГУ, с мехмата, и спасался бегством в дальневосточной тайге. Так и уберёгся его романтический негромогласный голос. С империей он не боролся (если уместна эта параллель) как Бродский в архангельской ссылке. Они люди одного поколения. Говорят, что архив его ранних стихов до сих пор хранится у Натальи Солженицына, в девичестве Стекловой, с которой он водил близкое знакомство в московскую студенческую пору. Напротив, он очень хотел вписаться в советскую систему ценностей. Старался. По стихам видно, что старался. А другой-то не было. Кроме поэзии. И тут был разлад. Видимо, эти противоречия между системой и поэзией он старательно прятал. Правда его поэзии не преодолевала ложь политической системы. И ощущал свою скромность в присутствии Поэзии - "безымянным переулком мелким дождичком идти". Правда, с этой участью он не желал мириться.

Это стихи из цикла "Напевы", из книги "Второй виток", и все они мне нравятся. Они действительно поются. Хотя последнее стихотворение, 22, фальшивит, припечатано идеологической символикой, я бы сказал: клеймом. "От первых дней, и ныне и навечно, как ни листай моря и города - звезда моих полей пятиконечна, звезда России - красная звезда". Тут уж никуда не деться - над русскими могилами возвышаются, не только кресты, но и пятиконечные звёзды. "В миру, разноречивом и огромном, она одна ведёт меня всегда - пятиконечная звезда над материнским кровом, над отчим прахом красная звезда". В прошлое время такие аккорды были в цене у литературных цензоров. Без них книги не выходили в свет. Последнее четверостишие снимает идеологический штамп.

Илья Фаликов в эссе "Экстремальная музыка" пеняет своему другу по Владивостоку, почти члену семьи, за стихи в "Литературной газете", опубликованные в 1987 году (заметим: в разгар перестройки) под названием "Моя партийная работа". Есть такое стихотворение в книжке "Второй виток". Называется "Общее дело". Оно ли было там опубликовано, не знаю. Оно как будто бы программное, уже с другой поэтической декларацией. Не смотря на "советское" содержание, оно мне симпатично за антипоэтическую наглость. Это фактурный верлибр, почему-то напоминающий мне Эмиля Верхарна, его скандальное стихотворение "Свинарник". Это из далёких ассоциаций. Из ближних - Борис Слуцкий.

В стихах его видна не стихийная природа, и не демиургического волхования сотворца мира (пока что), а продуманная работа ума, мастеровая рука ремесленника - чтобы извлекать музыку, нужно умение. Рацио преобладает над интуицией. И это понятно - он ведь физик, "многоумная голова", неприученная к моленьям. Это отразилось на поэтике стиха, в котором алхимически сплавлялись разноречивые сферы жизни. Может быть, философский камень поэзии он и не изобрёл, но... хуже стихи от этого не стали. Кристалл памяти в его руках сверкает яркими подробностями. Однако не слово владеет им, а он пытается овладеть словом. Зато ему дано седьмое чувство - чувствовать движение времени "как реку, как ветер":

Чувствовать время - это, значит, чувствовать малость вещей, их бытие, восполнять их память. "Камня забвенье и память травы/ реанимируй!". Это задача поэта, пафос его творчества - победить небытие. Без этого нет "живой жизни", течения времени, вечной переменчивости. Время, память, забвенье - в одной связке. "Время есть отношение бытия к небытию" (Достоевский). Как видим, мир его вещественен, зрим, осязаем - и даже время, и даже небо. И язык его вполне земной, шероховатый, мозолистый. Ибо это язык не только слова, но и рук. Руками можно осязать время - трогать вещи.

Кстати, о ремесле и музыке. "Миллион или десяток ноток" - здесь можно было бы придраться и сказать, что в музыке всего семь нот. Однако автор "унизил" ноты до "ноток", то есть речь все же идёт о человеческих голосах, которые неповторимы! Слово его рукотворно. Поэтому-то поэзия - его ремесло. Не случайно он руководил литературным объединением под названием "Мастерская", из которой вышел выводок поэтов, умудрившихся остаться в своём времени - за линией перемены дат, в восьмидесятых годах.

Ещё одна интенция его поэзии - это неразделимость. Неразделимость памяти всех вещей, всего и вся. Поэтому стих его проделывает путь "от завершённости к началу", "к морю дождинкой", "к началу любви", к детству, к музыке. Собственно, это и есть путь поэзии. Песок - один из образов забвения в его стихах. Поэт в некотором роде археолог, он раскапывает пески, чтобы помнить.

Свет от потухшей звезды - ещё один из образов памяти. Заметим: свет! Память - вот источник его речи. Когда она "говорит", нелепо молчать поэту. Поэт не только соавтор мира каждой своей строчкой, но и творец самого себя.

Ключевые слова в словаре поэта - море, земля, небо, память, музыка. Они прочитываются как категории. Это его "пять элементов", благодаря которым "с миром душа равновесна", то есть со всей вселенной, которая прочитывается как "мир и свет". Каждое из этих слов можно расшифровывать и конкретизировать, но его новый читатель проделает эту работу самостоятельно. Мир его не трагичен. Думаю, само русское слово внушает ему человеческий оптимизм, а не партийная вера. Даже в природных катаклизмах, пусть мир станет вверх тормашками из-за всяких тайфунов, он видит просветление.

Созерцание огромностей мира - океана, вселенной, тайфунов - воспаляет в нём человеческую гордыню, которая не отпускает его, возбуждает другие речи. Он, словно ревнивый греческий божок, низвергнутый со своего пьедестала, рядится в космогонического демиурга и зарится на престол Зевса. И всё для чего?

А всё для того, чтобы вернуться в маленький уютный мир - прошлого, детства, дома. "Над бездной смерти торжествует нежность". Это возвращение совершается благодаря лишь одному слову - зачем же было метать гром и молнии? И вот он уже у порога, у крыльца.

Очевидно, что слово - это вечный двигатель нашего перемещения во времени. Слово - это песня, напев, хриплая пластинка, молитвы лягушек, стрёкот цикад, а также плач, который уже бессилен воскресить дорогого человека.

И когда поэт достигает высокой высоты "не умею сказать слова", он становится похожим на собаку. Тогда в глазах этой собаки-поэта читаются не только жалость, но и умение любить и помнить.

От неумения пробиваются истинные слова, безыскусные, как "саморосная трава", а не замышленные концептуальные стихотворения. Снова вспоминается образ придорожной травы: "Подробности твоих дорог пускай укроет подорожник". Это не символ запустения и забвения. Это знак смирения. А также крепости и укоренения. Так укореняется слово. Слово Юрия Кашука приросло к дальневосточной земле. Так что когда он в 1983 году пытался вырваться в столицу за литературным признанием, то пришлось вырвать с корнем и слова. А его слова - синонимичны жизни. На новой почве они не прижились.

Поэзия - искусство неумения. Какую тяжелую работу нужно проделать, чтобы достичь этого неумения! Лет десять назад в конце октября или вначале ноября, когда приморская осень в лесу наполняется прозрачной немотой, я написал несколько строк. Что-то созерцательное, восточное, с дзэнновской начинкой.

"Всё проще слов одежда, и всё понятней суть". В 1974 году на свой день рождения, 30 октября, Юрий Кашук написал стихотворение, в котором - когда я прочитал его - наши мысли как бы соединились в одно целое - что можно было бы назвать уже известным словом "неразделимостью". Это когда не различаешь себя от другого - дерева, моря, неба. Встреча двойников. Так обретается забвение, не самозабвение, а забвение себя самого... А забыв себя, можно ли требовать памяти о себе?

В стихах у всякого поэта много троп, много сюжетов. Я прошёлся только одной тропинкой, по которой мало кто хаживал. Я заглянул в формуляр книжек и обнаружил, что был единственным читателем этих экземпляров за тридцать лет, с 1977 и 1981 годов. Я благодарил библиотекарей за то, что они по случайности не списали эти книжки в утиль. На одном из Интернет-сайтов опубликованы стихи Юрия Кашука - сын его потрудился.


1-2 октября 2007 года






© Александр Белых, 2007-2017.
© Сетевая Словесность, 2007-2017.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]