[Оглавление]


[...читать полную версию...]


ЯЩЕРКИ  МИНУТ


 


* * *

Я видел забор, сколоченный из дверей,
и каждая дверь казалась другой старей:

вот эту при Брежневе пьяный пинал ногой,
а та при Хрущеве вышла недорогой.

А к этой прильнувши - ну до чего тонка! -
при Сталине ждали каждую ночь звонка.

За каждой кипели борщи, и кипела страсть,
смеялись дети, и нечего было красть.

А ныне стоят преградою на пути,
и ни в одну из них уже не войти.

_^_




* * *

Мир состоит из маленьких вещей,
из пропасти занятных мелочей:

крупиц, песчинок, зёрнышек, пылинок,
и росных капель, и тугих былинок.

Из тех кровинок, что мой нос пролил,
когда с соседом парту я делил.

Из юрких, будто ящерки, минут,
которые сквозь пальцы прошмыгнут.

_^_




* * *

Вспоминаю до сих пор:
вышел маленький во двор -
и в глазах от солнца змейки,
а старухи на скамейке
деревенскую поют,
мне конфеты подают.

И у самой старой прялка
почерневшая в руках.
Мне старуху эту жалко -
нить выходит в узелках.

Кабы знать, что это значит,
кабы ведать наперед,
почему окошко плачет
и картошка не цветет!

...Врут проклятые приметы
и поэты тоже врут,
что России больше нету,
что старухи перемрут,
детство сладкое растает,
утечет в мирской бардак...

Вьется-вьется нить простая
и не кончится никак.

_^_




* * *

В житейской канители
от пагубы храня,
истерся крест нательный,
позакруглил края.

Грешно живу, негоже,
и почернела нить,
пока въедалось в кожу
спаси и сохрани

_^_




* * *

Морской берег,
как это и было обозначено в путеводителе,
представлял собой кручу,
поросшую редкими пучками травы.
Когда во время отлива
море отступило
и обнажило узкую полоску шельфа,
мы спустились вниз,
к самой воде.
А высоко над нами
были заросли дикого орешника,
и благодатное небо
щедро дарило нас
вызревшим фундуком.
Я колол его
круглыми морскими камнями.
Ты смеялась.
Вода прибывала.

_^_




* * *
    Светлой памяти М. С.

...И разделились берега
на тот и этот.
Зимой обычная река,
весною - Лета.

На дальний берег, где погост,
не перебраться:
пошла вода и смыла мост
в Аида царство.

Ты там, я здесь, не сыщешь мель -
вода меж нами.
И оплывает карамель
в моём кармане.

_^_




ТРАМ-ПАМ-ПАМ

идёшь по улице
и поёшь
трам-пам-пам
собаки лают
и птички насвистывают
трам-пам-пам
младенец в коляске
губами делает
трам-пам-пам
больной старик
ты переходишь
на их язык

в кулинарию заходишь
и трам-пам-пам
говоришь
румяной булочке-продавщице
она смеётся тебе в ответ
ну нет так нет
а мелочь звякает
трам-пам-пам
ведь у тебя как всегда
без сдачи

сидишь на лавочке во дворе
где старики стучат в домино
и между делом ругают власть
трам-пам-пам
такую страну развалили
ещё хотя бы денёк украсть
но дни по пальцам перечтены
ложится тень поперёк весны
и бьётся сердце твоё
...трам! ...трам!

идёшь по улице
стиснув зубы поёшь
трам-пам-пам

_^_




* * *

холодным утром свет рассеян
читаешь книжку натощак
а за окошком воет север
и нет спокойствия в вещах

и вот откладываешь книжку
дрожишь лодыжками до ванной
потом согнувшись точно лыжник
скользишь в подъезде деревянном

когда выходишь на работу
ты безобразен и смешон
а где-то вечная суббота
быть может выше этажом

_^_




* * *

Не хочется вставать,
ни завтракать, ни бриться,
ни рожу умывать,
ни Господу молиться.

От моего стиха -
я нес его, как знамя -
осталась лишь труха
признаний, их изнанок.

Кругом лежит страна
без памяти, без края.
Оборвалась струна,
а музыка - играет.

_^_




* * *

Вечерял на кухне в одного:
ни жены, ни друга - никого.
Лишь картошка со сковороды
за мои дневные за труды.
Лишь часов полуночный набат,
лампа-уголек в пятнадцать ватт,
да звезда, дрожащая в окне...
Неужели помнят обо мне?

_^_




ВСТРЕЧА  С  ВЕТРЯНОЙ  МЕЛЬНИЦЕЙ

На холостом ходу
вращается ветряк.
Я ближе подойду.
Он сам - как холостяк:

он смотрит сквозь меня
налитыми глазами,
хмельной от ячменя,
раздавленного за день.

Он мелет языком,
ругается несносно,
и я с ним не знаком,
но расходиться - поздно.

На ветреную речь
что я ему отвечу?
Я - голова без плеч,
а он - сплошные плечи.

Я треском оглушен,
подавлен превосходством
и начисто лишен
былого донкихотства...

_^_




В  ЛИФТЕ

С восьмого этажа
спускаюсь на седьмой,
с седьмого на шестой
перетекаю плавно,
на пятом чуть трясет,
садятся пассажиры,
и вот уже четвертый
зажегся огонек.
А где-то в глубине
таятся шестеренки,
и механизм скрипит,
и трос уже лохмат,
бетонная утроба
тесна и бесприютна...
Трясет. Встречаем третий.
Переворот в мошонке.
Гаснет свет.
Второй - как откровенье,
как воздуха глоток,
я вспоминаю строчки,
из Хлебникова что-то -
где о нагой свободе,
о небе и цветах.
И - первый.
Дожидаюсь
открытия дверей
и выхожу.

_^_




* * *

Холодную вишню снимаю,
сминаю сухое быльё,
и ветка маячит немая:
кончается лето твоё.

Такое в саду запустенье,
что можно сказать: забытьё,
и клонятся долу растенья:
отмерено время твоё.

Победою мнил пораженье,
а правдой - слепое враньё,
но в блюдце сияет варенье.
Не вечно и горе твоё.

_^_




* * *

попала в глаз соринка - не беда
всего-то надо потянуть за веко
но сорных дней пустая лебеда
на ясность глаз накладывает вето

так всех нас темнота перехитрит
увянут как цветы прозренья наши
и белый свет - внезапная пропажа -
сгустится в сердце, вспыхнет и сгорит

_^_



© Евгений Черников, 2016-2017.
© Сетевая Словесность, публикация, 2016-2017.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]