[Оглавление]


[...читать полную версию...]



ФРЭНСИС  БЭКОН:  РОЖДЕНИЕ  И  ДЕТСТВО



I

Сэр Николас, впрочем, сэром тогда еще он был только для йоменов, родился, когда славный король Генрих VIII Тюдор, последний аглицкий Генрих, царствовал второй год. Это был очень злой король. Король с лунообразным лицом и маленькими стрельчатыми усами, глядящими вниз. В то время как Ричард III Глостер, король-убийца в воображении народной легенды, носил темную шапочку, наподобие духовной, с брошью из драгоценных камней, то Генрих VIII Тюдор, король-убийца в действительности, предпочитал блинообразный берет, скрюченно восходящий над головой, напоминая о святом нимбе. Таким, с мускулистыми ногами в белых чулках, расставленными шире плеч, он изображен на портрете Гольбейна-младшего. Лицо его, протяженное и однообразное, как всякий мир тиранической души, наполнено лунной, слегка удивленной бесчувственностью, темный гнев неторопливо плывет по которому, словно морской конек.

Пережив на одиннадцать лет казненную им Анну Болейн (монарх любил женщин, и любил казнить женщин), Генрих VIII умер. Умер и юный Эдуард VI. Умерла и богобоязненная Анна Тюдор, так и не успевшая извести все достигнутое ее развратным родителем.

А Николас Бэкон жил. Он возвышался. Он был уже лордом-хранителем большой печати славной королевы Елизаветы, девы порочной и незамужней, заступившей на место Анны Тюдор.

Он был вторично женат, и скоро его жена, молодая лэди, знающая итальянский и два мертвых языка, латинский и греческий, разрешилась младенцем мужского пола, расслабленным и увечным.

Это была маленькая семейная катастрофа. Чувствительный отец едва не помер, точнее сказать, едва не слег в постель от нервной горячки. Впрочем, даже и в расстройстве он мыслил, он существовал, жил, и мысль его можно реконструировать.

"Что ж, если Антони вышел так неудачен, попробуем родить Фрэнсиса. Да, назовем новое изделие Фрэнсисом."

В Елизаветинские времена люди даже мысленно не забывали расставлять необходимые знаки препинания.




II

В начале июня 1560 года, в поместье Горхэмбери, после весенней посадки деревьев, лэди Анна уведомила сэра Николаса о повторной беременности. Он выслушал, переспросил, еще выслушал и после произнес некую сентенцию, разумную и неуместную, хотя и замечательную по тривиальности. Им обоим было страшно и радостно. А что, если снова у них родится уродик? Что тогда?

Скорее всего интимный разговор лэди Анны и сэра Николаса развивался иначе. Я воспроизводил типические отцовские и материнские чувствования, а Бэконы были людьми выдающимися, незаурядными. Возможно, они никаких чувств не испытывали. Просто он возделывал свой сад до начала осени, а она занимала дни греческими и римскими чтениями, время от времени заменяя тесное платье более свободным и просторным.

В начале осени они вернулись в Лондон, в Йорк-Хауз. И вот, 22 января 1561 года, в обширном доме Елизаветинского царедворца, после непродолжительных родов, тащимый доктором, выкарабкался этот трепетноожидаемый младенец, названный Фрэнсисом еще за несколько лет до рождения.

Доктор в пестром полукафтане удовлетворенно снял залитый алой кровью фартук и предстал перед сэром Николасом. Он заверил лорда-хранителя, что свежерожденный младенец является как бы герольдом самого здоровья и красоты, однако, выслушивая его невыразительные славословия, Николас Бэкон вынужден был понять, что младенец, хотя и не имеет прямых калечностей или природных деформаций, но очень хил и болезнен.

Тогда, с меланхолической нежностью взяв пестрого доктора под руку, он удалился с ним для конфиденциального диалога, которого я не буду передавать, но который внес полную, хотя и несколько печальную ясность в это маленькое семейное дело.

Но не будем выслеживать его мыслей, мы их все равно не выследим. Лучше вернемся в те отдаленные комнаты, где лежит лэди Анна, присмотримся к багровой сморщенной мордочке, глядящей из голубого шелка с вензелями. Родился один из самых замечательных английских людей. Он приносил, и он еще долго будет приносить несметные благодеяния своей родине. Он был только герольдом, был мужем, о котором сказал Гомер: "Здравствуйте, мужи-глашати, вестники бога и смертных!" И нянькой его была правда, и советчиком его было благочестие, и друзья прославляли его, и враги падали, как колосья под градом, и каждый вкушал плоды, посаженные им в своем вертограде.




III

В те времена монархи без затей посещали дома своих подданных. Королева Елизавета не видела оснований для обратного, а потому, через некоторое число дней после рождения ребенка, королевская карета остановилась перед лондонским домом сэра Николаса. Из кареты вышла молодая и красивая рыжеволосая женщина, худобу которой, скрытую тяжелым колоколообразным платьем, выдавали костлявые и тонкие руки.

Эта женщина пожелала скорейшего выздоровления лэди Анне, которая обменялась с нею мягкой улыбкой. Затем она, продолжая улыбаться, наклонилась над мерно посапывающим ребенком, и холодная игла вошла в сердце министра. Даже папа или архиепископ Кентерберийский, не говоря уже о самодержцах и прочих, мог принести в дом простуду, придя с холода.

Выпрямившись, Елизавета повернулась к нему, и холодная игла вышла из сердца.

Она попросила ей напомнить имя этого очаровательного младенчика, драгоценного отцу и приятного ей.

- Его назвали Фрэнсисом, ваше Величество.

- Фрэнсисом... Что ж... Очень хорошо... Фрэнсис Бэкон...

После чего рыжеволосая молодая женщина любезно простилась с лэди Анной, которая вследствие слабости не имела сил ее проводить и удалилась, сопровождаемая старым лордом. (Напомню, что сэру Николасу шел тогда пятьдесят первый год. Это уже было старостью, молодой, крепкой старостью для того времени.) Затем она немного поговорила с ним о политике, о народе, о состоянии финансов и через двадцать или тридцать минут покинула министерский дом.

Почтительно проводив рыжеволосую женщину до кареты, лорд-хранитель торопливо вернулся в спальню супруги.

- Commedianta, - сказала лэди Анна, приподнявшись на локте.

- Commedianta, - подтвердил ее муж.

- Лицемерная кровь Тюдоров, - добавила лэди, перейдя на английский с итальянского. Однако лорд-хранитель неудовлетворенно заметил, что такие вещи лучше было бы говорить про себя.




IV

Так прошла и окончилась первая встреча Бэкона с королевой. А затем, через несколько недель, видимо, в конце февраля, но скорее в начале марта, сэр Николас перевез мать и ребенка в Горхэмбери, где их давно уже дожидался слабосильный Антони, ребенок, не удостоенный ни королевских улыбок, ни королевских ласковых слов. Более целых долгих десять лет о жизни Фрэнсиса Бэкона неизвестно ничего, кроме облика, слишком мало, чтобы производить серьезные биографические выводы. Потому здесь я буду ограничиваться чисто предположительным воспроизведением некоторых эпизодов и рассуждений о путях развития чрезмерно одаренных детей.

Будущий лорд-канцлер сидит напротив своего отца, теперешнего лорда-хранителя. Он уже взрослый ребенок: ему идет пятый год.

Он свободно говорит по латыни и может читать по гречески как Еврипида, так и Гомера. Он развит и умен. Потому отец вкладывает в него сейчас начальные знания о особой, политической стороне жизни людей.

Отец медленно прохаживается, заложив руки за спину.

- Насколько ты знаешь, в прошлом столетии, точнее в 1431 году, в Париже, была казнена пресловутая Иоанна Д'арк, как колдунья и ведьма. Однако, через двадцать пять лет, в 1456 году, т.е. в то время, когда наши армии под водительством Генриха VI Ланкастерского были благополучно выдворены с французских земель...

- Папа, того самого Генриха, которого сверг Эдуард, а после убил?

- Совершенно верно, сынок. Так вот, к тому времени, когда безумное междоусобие, выплеснувшееся из Англии, было водворено обратно в родные земли, где и бушевало еще несколько лет, был проведен повторный, посмертный процесс об Иоанне Д'арк, на котором французские судьи оправдали ее по всем пунктам обвинения...

Что тут сказать? С одной стороны пример для демонстрации политических законов был выбран странно. С другой стороны, сын третьего человека в государстве не должен был иметь в крови ни на драхму иллюзий.

Легко усвоив, что политика может служить народу и государям, но не служит ни государям, которых продают, ни народу, которого еще дешевле продают и морочат, пятилетний сэр Фрэнсис уходит бродить по тенистым аллеям Горхэмбери.

Странно, очень странно, что хранитель печати забыл объяснить сыну, что политика не служит и самим господам политикам, изобретательным и двуличным, которые обычно переоценивают себя и падают, стремительно падают один за другим с полного меридиана своей славы.




V

Вообще человеческая душа воспитывается одиночеством, деятельным одиночеством, внешней праздностью, полной мелкой работы.

Уже после первых исторических лекций отца он освободился от невыносимого и бесполезного груза любви к отечеству, раздавившего многих. Вопрос в том, на что пустить освобожденные силы.

Словесность и история, переплавленные и наполнившие кровь, вызывали какие-то видения, игры фантазии, смутные и неясные.

"Что, Агамемнон ты сетуешь, чем ты еще недоволен?" Нет. Все это еще слишком неясно и робко. Хотя презрительный и увечный Терсит неотвязно будоражит его воображение, воспаленное и свободное. Дух Терсита, преодолевший от начала увлекаемых к гибели идеями патриотизма и чести скудоумных ахейских героев, жил в залитых солнцем молодых кленовых аллеях Горхэмбери. Терсит, презрительный Терсит, хромоногий и затоптанный Сократ Илиады. Вот он выходит, ухмыляясь, из-за угла поместья, колеблющийся под крупной сеткой теней. Но по рассмотрении Терсит оказывается Антони, который без тени улыбки на больном лице хромает к младшему брату.

Гай Светоний Транквилл, субъективный латинский историк, его забавляет и вместе с тем настораживает. Странно видеть слезы Вергилия, выходя из кровавой бани двенадцати Цезарей.

Умирая, он просил друзей дать ему ларец с "Энеидой", дабы уничтожить рукопись. Когда друзья ему в этом отказали, он горько заплакал. Эти слезы находят какие-то родственные отзвуки в сердце.

Однако вопрос: стоит ли быть свободным для того, чтобы история запомнила твои слезы?

Посредством твоего лучшего ты делаешься достоянием презренного. Жутковато. Мечты... Мечты... Ах, если бы у человека было несколько тел! Если бы дела и люди не соприкасались...

Он размышляет.

К шести годам у него уже слишком взрослое лицо для своих лет. Я сужу по маленькой поясной статуэтке, сохранившейся с того времени.




VI

Когда сэр Николас завершил новый дом, возведенный со вкусом и любовью, королева изволила приехать в Горхэмбери, благо это было ненамного дальше от Лондона, чем Царское от Петербурга, после чего она неоднократно навещала там своего второго министра.

Согласно первой биографии Фрэнсиса Бэкона, составленной м-ром Роли, душеприказчиком и секретарем опального канцлера, именно во время этих визитов, полных обоюдного лицемерия, она изволила беседовать с мальчиком и обронила, восхищенная его недетским, непомерным умом:

- Мой маленький лорд - хранитель печати...

Саму беседу, увенчанную столь значительной и лестной сентенцией, Роли не воспроизводит.

Так что, реконструируя тот летний аглицкий день, я с легким сердцем обойдусь без него.

Уже отзвенели полдюжины изысканных обеденных перемен. Фрэнсис, слегка одуревший от обильной еды, вяло наблюдает с дальнего конца стола первую даму самодовольной и варварской Англии; Англии, в которой никогда не загрохочет гомеровская медь и никогда, никогда, никогда не прозвучат те серебряные трубы Катулла.

Ad claras Asiae volemus urbas...

Черт... Государство уголовщины и скверной погоды... Однако... Однако для нее слишком много пудры и штукатурки... Но все-таки целых сорок лет...

Жар греческого полдня. Ослик воспаленной мордой расплескивает хрустальную воду в холодном скальном ключе... И змея, обмотавшись вокруг черного кратера, выпивает проливающийся на землю прозрачный нектар бессмертья...

Между тем на дальнем конце стола бурно развивается колючая политическая тема. Королева злится, и от злобы у нее часто дрожит веко и край губы. Над ней неподвижно громоздится серобородый Платон в складчатой тоге, восторженно закативший глаза.

Шотландия... Шотландский узел - это наша вечная боль... Интриги интриганки Марии (тяжелая тавтология, рожденная злобой) истощают терпение лордов.

Сэр Николас почтительно встает и вскоре возвращается с маленьким горшочком в потных ладонях. Где-то на мутном, темном дне души он чувствует вину в том, что для двух коронованных женщин с усеченной моралью нет места на одном маленьком острове. Он жаждет прекратить отвратительный и страшный диспут.

- Извольте взглянуть, ваше величество: мельчайшая (боже, он оговорился, он сказал "a god small") березка из русской тундры. Я надеюсь, ей будет хорошо жить у меня.

- Что ж, ваше березовое божество (a god) из тундры напоминает собой вашего старшего сына, милорд Николас.

Так наказывается трусливая и косноязычная бестактность королевских министров.

И рыжеволосая женщина обратилась со своей шотландской болью к его младшему, маленькому и едва заметному на дальнем конце стола.




VII

Вечером, после того как от груди совершенно уничтоженного за долгий день лорда был наконец отнят холодный мешок с уже полурастопившимся льдом, между ним и его ученой супругой произошел (естественное и неизбежное слово для писателей) весьма поучительный диалог, который стоит сохранить для потомства.

СЭР НИКОЛАС : Я не понимаю, откуда, как. Я отказываюсь...

ЛЭДИ АННА (печально) : Надо было меньше обучать ребенка политике.

СЭР НИКОЛАС : Может быть. Все может быть. Ты права. Но такая неестественная, такая больная идея прийти в детскую голову...

ЛЭДИ АННА (сухо) : Я тебе говорю, что надо было меньше обучать ребенка политике.

СЭР НИКОЛАС : Может быть. Все может быть... Но мой сын! Мой собственный сын!...

А действительно, как же было не разволноваться отцу, когда его сын, едва достигнувший десятилетнего возраста, неподвижно глядя на королеву тяжелыми глазами, холодно предлагал ей умертвить Марию, предварительно предав суду пэров.

- Горхэмбери ему не достанется. Так что надо сколотить (любовь к плотницким терминам, проявившаяся после постройки дома) ему капиталец, чтобы у него не было необходимости заниматься политикой, - наконец сказал под утро сэр Николас после четырех с лишним часов невнятных и горестных восклицаний.

- Хорошая мысль, - согласилась его жена, зная, что эта хорошая мысль посетила мужа слишком поздно.

Между тем тот самый их младший сын, заставивший супружескую чету провести бессонную и тревожную ночь, давно спал, прочтя на ночь две страницы Вергилия и завернувшись во сне в крепкий крендель.




© Ростислав Клубков, 2001-2017.
© Сетевая Словесность, 2001-2017.





(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]