[Оглавление]


[...читать полную версию...]



О  ГОГОЛЕ


"Гоголь был лгун", - писал Лотман, "Гоголь был странным созданием", - писал Набоков (перефразируя Тургенева: "умное, и странное, и больное существо"), "Гоголь для меня не человек", - писал "дедушка" Сергей Тимофеевич Аксаков, автор "Записок ружейного охотника" и "Детских годов Багрова-внука", а у самого Гоголя, в конце "Тараса Бульбы" появляется "гордый гоголь", среди "всяких иных птиц", "лебедей, ... куликов, краснозобых курухтанов... в тростниках и на побережье", скрытая и странная орнитоморфическая метафора, как будто бы все события увидены и рассказаны наделенной разумом и письменной речью птицей 1  (чему в повести, казалось бы, нет и намека, если только не пускаться в спекулятивные рассуждения, отождествляя что-то с чем-нибудь и что-нибудь с чем-то, например, "казачью Валгаллу" и аристофановый Тучекукуевск).

Впрочем, Гоголь любил "темные" и - скажем так - "потаенные" метафоры.

Так, во второй главе "Мертвых душ": "На ней [Маниловой] хорошо сидел матерчатый шелковый капот бледного цвета". Эпитет, конечно, странный. (Михаил Булгаков в своей инсценировке поэмы - в ремарке! - называет его "оригинальным".) Но ничем иным (не говоря уже о метафоре) быть не может. Но:

Если соотнести первое и второе, "оригинальный" гоголевский эпитет взрывается фейерверком равноправных смыслов, от высоко патетичных до глубоко скабрезных. И одновременно - (тут я опускаю, ограничиваясь лишь указанием, идущий сразу за "оригинальным сравнением" каламбур, утопленный в косвенной речи ("Манилова проговорила, несколько даже картавя, что он очень обрадовал их своим приездом"), очевидно, замеченный Чичиковым, потому что на это картавое "оборадовал" он (через страницу) ответит равной неловкостью, говоря о губернаторе: "Он мне показывал своей работы кошелек: редкая дама может так искусно вышить"; вспомним здесь, что Манилова вышивала, среди прочего, именно кошельки) - и одновременно это странное, тоскливое подводное "войсковое" течение во всем "маниловском эпизоде":

Что это?

А что такое - этот навязчивый, появляющийся от главы к главе "Мертвых душ" - образ ключницы?

О чем это? 6 

А эти фантастические фонетические игры, странно и жутко преображающие смысл речи?

Вот "просто приятная" дама пересказывает "приятной во всех отношениях" подруге речи Чичикова о "мертвых душах": "Нет, говорит, они не мертвые, это мое, говорит, дело знать, мертвые ли они, или нет, они не мертвые, не мертвые, кричит, не мертвые...". И вот - фонетически, - за рассказом дамы о "Ринальде Ринальдине" встает другой образ - образ немого, бессловестного, мычащего, орущего идиота, - и не зря появляется в рассказе трижды повторенное слово оррер, де юре - французский ужас, де факто - страшный крик, ор, усиленный невероятным суффиксом до потусторонней степени 7 .

Можно ли - не столько определить, сколько угадать смысл этой разрастающейся корневой системы образов, живущей совершенно самодеятельно и скрытой за цветными стеклами того, что было названо человеческими типами, - как люди живут за витражными окнами, в общем-то не обращая на них внимания, разве лица их, с упавшим на них цветным светом сквозят временами через стеклянные лица витражей?

А вместе с тем - разве Гоголь не исполнил своеобразный социальный заказ Петра Великого на создание всенародной кунсткамеры?

И в самом деле - разве "Мертвые души" не всенародная кунсткамера? Разве не называл "дедушка" Аксаков поэму "сборищем уродов"? Разве не называл ее Вяземский "карикатурами в стиле Гольбейна"? Разве не сам Гоголь писал Плетневу: "Тот наставник поступит неосторожно, кто посоветует своим ученикам учиться у меня искусству писать: он заставит их производить карикатуры. У меня никогда не было стремленья быть отголоском всего и отражать в себе действительность, как она есть вокруг нас"?

Но вот К. Аксаков говорит о "Мертвых душах":

А вот Герцен:

Вот и Шевырев, говоря о Гоголе, поминает Данте:

И, кстати, приводит свой прозаический перевод одного из дантовских сравнений, в общем-то верный, но как будто облитый патокой (чего у Данта в помине, конечно, нет), и потому донельзя комичный: "Как овечки выходят из затвора по одной, по две, по три, а другие стоят робконькие, опустив к земле глаза и рыльцо, и что делает первая, за нею делают и другие... Так двигались души". Гоголь, кстати, не один, не два, не три раза, - неоднократно - пользовался именно этим тонким комическим эффектом.

А вот философ Бердяев сравнивает неожиданно Гоголя с... Ботичелли (впрочем, исключительно по характеру религиозной драмы) 11 , замечая одновременно, что Гоголь не реалист и не сатирик:

Ну, философ Бердяев, он - цитируя Гоголя - " ученая голова, это видно, и сведений нахватал тьму, но только..." - но вот бердяевскую мысль развивает (со странным, однако, некоторым искажением) один из современных исследователей, не философов, филологов:


Короче - Гоголь был лгун.

А, впрочем, кем он только ни был, кто он только ни есть в свете обманчивого воображения своих критиков? - как будто он и в самом деле не человек, а какой-то фантастический Невский проспект, вечно показываемый ими, как теми демоническими фонарями, не в настоящем виде.

И вот именно поэтому я хочу закончить свое, уже порядком затянувшееся, рассуждение мыслью человека, лишенного литературного дарования, лишенного воображения, бездарного писателя, но первым - и безоговорочно - сказавшим о Гоголе то, с чем сегодня согласится (или вынужден будет согласиться) всякий - и простой, и профессиональный - читатель Гоголя:






© Ростислав Клубков, 2009-2017.
© Сетевая Словесность, 2009-2017.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]