[Оглавление]


[...читать полную версию...]



КУБОК  ГЕБЫ

(О поэзии Владимира Матиевского)


А Пушкин посчитает, кого не хватает...
А. Ривин  

Сентиментальная поэзия ... всегда имеет дело с двумя вступающими в спор объектами - идеалом и опытом, - между которыми возможно мыслить лишь три рода отношений. Душа может быть по преимуществу занята противоречием действительного состояния идеалу, либо их согласованностью, либо, наконец, она может разделиться между ними. Из этого троякого состояния воспринимающей души возникают три различных вида поэтических сочинений, которым вполне соответствуют общепринятые наименования: сатира, элегия и идиллия...

Ф. Шиллер  

Существует поэзия, альфу и омегу которой составляет взаимоотношение идеального и реального и которую по аналогии с языком философии следовало бы назвать трансцендентальной поэзией. Она начинается с сатиры - абсолютного различия идеального и реального - и в середине предстает как элегия и завершается идиллией - абсолютным тождеством обоих.

Ф. Шлегель  


О мертвом поэте, если он а) неизвестен и б) принадлежит недавнему времени, которое, однако, в силу обстоятельств, кажется если не "временами Венспасиана", то "повестью из века Стюартов" и, наконец, в) если черты поэзии совершенно смесились в колоссальной тени какого-нибудь Вийона или Бродского ("но вы сказали, что поэт Бродский, а остальные, так...") - трудно вести речь, потому что невольно превращаешься в такой черный пароходишко в сумерках на Неве, который что-то там кричит и что-то такое требует, убеждая читающее человечество, что такой неудачливый (см. а, б, в,) поэт действительно был.

Читающее человечество в таких случаях обычно ни о чем не беспокоится. Оно только, м. б., несколько, т. с., удивлено, что у него, оказывается, что-то требуют (требуют!!!). - Поэтому, говоря о поэзии, лучше вообще не иметь ввиду человечество. - Потому что в мертвом поэте, в составе его уже совершившейся поэзии, никакое человечество изменить уже ничего не может. Другое дело, что она, совершившаяся, может изменить что-то в нас.


I. КРЕМНИСТЫЙ  ПУТЬ

Vade mecum окончился вдруг.
Дальше - полюшко дураково.
Говорят, ты закончил круг,
Дожидайся другого.

Как давно мне пора наверстать
Эту мысль в моей жизни скалярной, -
Что и я угожу на верстак
В хирургической и столярной!

Между солнечных свежих стропил
я устал головой кадить.
И стою... как Муму утопил.
И не знаю, куда уходить.

Vade mecum - путеводитель. Следовательно, речь идет о некоей прогулке, путешествии, лицезрении - дворцы, колонны, развертывающиеся блестящие фасады, город законченных памятников, архитектура как пример жизни - достопримечательностей (вспоминаются стендалевские "Прогулки по Риму" или муратовские "Образы Италии"). Однако это педагогическое путешествие - образ круга ("говорят, ты закончил круг") соотносит его одновременно с а) прожитой жизнью: коловращение жизни  1 , круг земных забот и дел и т. д. и б) с загробным миром: нисходящие в ледяную Джудекку круги ада, восходящие к рощам Земного Рая круги чистилища, звенящие атлетические диски небесных сфер - внезапно ("вдруг"!) закончено. Лирический субъект (по выражению Андрея Белого), он же лирический герой (по выражению Юрия Тынянова) находится в некоей точке соприкосновения разных по природе миров (и, согласно Бенедиктову, "в сей пополам распределенный миг ... жизнь глядит на обе половины"): не то мира живых и мира мертвых, не то неба и земли.

Это высокое нахождение и одновременно потеря путеводителя ("Но мой Вергилий в этот миг нежданный исчез") предполагают:

И вот вся строфа замирает в колеблющемся равновесии. (И пока она колеблется, словно сонная душа между телами и временами в сказке Андерсена, я попробую ответить на неминуемый вопрос: а  е с т ь  ли все то многое, о чем я говорю, в этом маленьком стихотворении? Или я как тот сказочный араб, который полагал вынуть из своего мешка весь город Багдад или всю Бухару со всеми ее декханами, лавками и мечетями и фруктовыми садами, и ливийскую пустыню, и дервиша в каком-то караван-сарае за Меккой, и утренний свет Венеры над аравийским песком - а всего-то там что был маленький кусок зеленого сыра? - Но дело в том, что стихотворение, пускай даже маленькое, уже по самой своей организации есть именно такой мешок с звездным светом и куском сыра, - или (и вернее) такое тонкое ответвление рудоносной жилы, ручей рудоносного пласта 3 . Рильке назвал потусторонний мир рудником душ. Поэзия именно и есть такой рудник, где, в конечном счете, все стихотворения слиты в одно, а поэт есть некое соединение Орфея и рудокопа. - Так что это маленькое стихотворение не проще - впрочем, и не сложнее - фростовского, например, "Come in" или "Я сразу смазал карту будняя..." Вл. Маяковского).



Высокое нахождение (высокое место) - это, т. с. "география стихотворения", его пространство, система координат, пейзаж. Но герой - во всяком случае, пока жив, - чужд этому высокому пространству, этой "географии". Его жизнь скалярна, то есть независима от  к а к о й   б ы   т о   н и   б ы л о  (!)  системы координат 4 . И именно в этой независимой, скалярной жизни он должен наверстать (т. е. догнать!) мысль о зависимости, о превращении, т. с., из субъекта в объект, из человека в материал 5  - в хирургической, в столярной, для хирурга, для столяра. - И вот именно здесь прощупывается, как биение крови, скрытая же, как кровь, эстетическая мысль, начисто отрицающая столярное, т. с., понимание красоты, осененное - между прочим - Осипом Мандельштамом ("не прихоть полубога, а хищный глазомер простого столяра" 6 ), который, однако, не более чем "пробует на слух" столярную эстетику ("немецкая, - как заметил один мастеровой в гоголевской повести - работа") Фридриха Шиллера:


Мертвый камень оживляя смело,
Создает богини тело
Вдохновенья пламенный порыв,
Но художник лишь в борьбе упорной
Побеждает мрамор непокорный,
Разуму стихию подчинив.
Только труд, не знавший отступлений,
Истину постигнет до конца,
И над глыбой торжествует гений
Непреклонностью резца.

Но своим последним, мощным взмахом
Он свершает чудо с прахом:
След усилий тщетно ищешь ты.
Массы и материи не стало,
Стройный, легкий сходит с пьедестала
Образ воплощенной красоты.

Отрицающая
               "волшебные голоса духов, витающих вокруг могильного склепа" (Т. Манн):


Лишь над телом властвуют жестоко
Силы гибельного рока,
Но, с косой Сатурна незнаком,
Однодумец духом совершенных
Первообраз там, в кругах блаженных,
Меж богов сияет божеством.

Отрицающая
               "завет художника, который гласит, что прекрасное ... водворяет мир между нашей земной и духовной природой, перекидывает мост от идеала к жизни; что возвышенное понятие "добра", стремление к нему - присуще обоим мирам - эстетическому и моральному - и что истина и красота сплавляются в искусстве, наставнике рода человеческого" (Т. Манн).

Отрицающая 7  -
               апофеоз поэтической сентиментально-трансцендентальной мысли, олимпийскую идиллию в мире идеала, "очищенном от всего бренного, - только свет, только свобода, ни теней, ни преград больше не видно", где "царит свобода мыслей, спадают цепи закона, рушатся преграды чувств; в ней, в красоте, единственное спасение от тягот рабской жизни, которая пригибает человека к земле", куда должен бежать человек из "убогой, душной жизни", чтобы освободиться от страха земного бытия":


И свершив земное, роковое,
Мощно сбросил все людское
Чрез огонь очистившийся бог.
И, полету радуясь, впервые
Устремился в выси голубые,
Кинув долу груз земных тревог.
Встречен там гармониями неба,
Входит, светлый, он в Кронидов зал,
И ему сияющая Геба
Полный подает фиал.

Отрицающая не потому, что не верит в это вознесение. В конце концов, поэзии без скрытой за словами (в словах) Лестницы Иакова или Моста Духов просто не существует. - Отрицается его, скажем так, оперная напыщенность (оперный нищий скидывает оперные лохмотья, обнажая мускулы куриация). Не вознесение, а слава. Что-то напоминающее сомнение Терезы Авильской: "Что тебе, Господи, до меня в Славе Твоей?" - В конце концов, Лестница Иакова это иногда (или всегда) лестница в наших домах, судьба быть в высоком месте - это судьба дышать на зимний голгофский гвоздь, олимпийская идиллия - идиллия потустороннего лаццарони ("Твоя мечта: - в стене открытье лаза, В края, где мог бы, нищий и босой, Просеять небеса сетчаткой глаза, Впитать морей аттическую соль")...

И здесь надо вспомнить дополнительные (т. е., для поэзии, равноправные) значения этого странного - едва ли не футурического 8  - слова скалярный, вмещающего в себя, помимо жизненного сепаратизма ("надо мною миры сепаратные"), еще и неподвижные, медленных, высоких и длинных, вытянутых вверх, как подводная черно-серебристая трава, рыб - скалярий - и английского (skylark) жаворонка 9 , сочетая в скалярной жизни песню и молчание, врожденные речь и немоту.

И вот эта строфа - тоже, как ей предшествующая, - замирает в неустойчивом равновесии, только теперь это внепространственное, внутричеловеческое равновесие, равновесие между отрицанием идиллии идеала и кровной принадлежностью к ней, равновесие между жаворонковой песней и рыбьей немотой.



Тем внезапнее, нежданнее, мы попадаем - вдруг - именно в пространство олимпийской идиллии, под сапфические стропила строящегося брачного чертога, в который, "сбросив все земное, роковое", должен войти "очистившийся бог". - И здесь, так же нежданно и внезапно, - вдруг, - мы понимаем, что рассказчик стихотворения не герой и не полубог. - Не участник таинственного брачного торжества. - Он плотник. - Просто плотник. - Странное существо, одновременно причастное идиллии идеала и непричастное ей. - Вот он закурил. - Поговорка "курить - бесам кадить" тихоиронически сливается ("сигареты - как будто льются", ангелы - тоже курят) с храмовым песнопением (псалом 140): "Да направится молитва моя, как фимиам, перед лице Твое, воздеяние рук моих - как жертва вечерняя". - Значит, вечер. Значит, сумерки. Эти неназванные сумерки определяют цветовой тон стихотворения - ни тьма, ни свет. - И вот в этой ин тьме, ни свете, не уклоняясь сердцем к "словам лукавым для извинения дел греховных вместе с людьми, делающими беззаконие", не вкушая "от сластей их", плотник стихотворения покидает высокое пространство Земного Рая. - Именно этот неустойчивый момент расставания, ухода он сравнивает с убийством маленькой доверчивой беззащитной собаки: - "И стою... как Муму утопил". - "По прежнему спешили по реке, как бы гоняясь друг за дружкой, маленькие волны, по-прежнему поплескивали они о бока лодки, и только далеко назади к берегу разбегались какие-то широкие круги". - Во всем этом какая-то все та же безмолвная и беззвучная страшная ирония. Дантовы небесные атлетические диски сравниваются с собачкой и, утопленные, оборачиваются кругами на воде, на которой стоит новый Герасим.

Но Герасиму было, куда идти:

Тургенев - изысканный писатель: эта "белеющая дорога - дорога домой" - это лермонтовский кремнистый путь. - Но рассказчику стихотворения (которому тоже больно и трудно), этот путь, эту дорогу с небес на небеса, только предстоит найти, создавая (творя) некое новое поэтическое пространство.


II. ИКСИОН

Течением времен, стечением светил
Он был приговорен и сослан на Этил.
Там жалок был и сир плененный полубог,
А правый бок пронзил двуглавый голубок.
В. Бобрецов  


И вот главные черты этого нового пространства, н о в о найденного,  н о в ообретаемого (н е найденного, н е обретенного)  м и р а:

И вот это гетевское серпантинно-планетарное кружение одушевленного небесного снаряда с вознесением из планетарных сфер в сферы духа и вечное возвращение в свое странствие вновь, это


...из золотого руна
Мехом вовнутрь,
Так и от пальцев - струна, -
Видит грязь...
Я пожелаю Вам дивных утр...

особенно эти дивные утра до странности напоминают казнь Иксиона, как она рассказана Анненским:


Кронид велел Гефесту обруч сделать...
В том обруче волшебном будешь ты
Кататься по эфиру, раскаляясь
От быстрого круженья, а когда
Ты на пути щит гелия огромный
И жаркий встретишь, царь, то вместе с ним
Кружиться долго будешь...
И, ложе ласк покинув поутру
Любовники счастливые на солнце
Глядеть иные будут и игрой
Веселою светила любоваться.

Так, кубок Гебы ("и ему сияющая Геба...") - даже отвергнутый, непринятый - превращается в колесо Иксиона, в вечное воз-вращение ("мы возвращаемся назад, вращаемся и не приходим"), в дивную утреннюю счастливую игру солнечного света, - в плач души, в плач, навсегда слитый и неслиянный с восторгом предназначенья поэта:


Взгляни как камни лихорадит,
как верен свету каждый шаг.
И будь прекрасен, бога ради,
о бога ради только так!

Взгляни на этих скал отрогость:
внизу - река, вверху - снега.
Удел поэта - страсть и строгость.
Неискончаемо.
Всегда!



Владимир Матиевский в "Сетевой Словесности"





© Ростислав Клубков, 2016-2017.
© Сетевая Словесность, публикация, 2016-2017.
Орфография и пунктуация авторские.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]