[Оглавление]


[...читать полную версию...]



СВЕТ  НЕБЫТИЯ


...знаешь ли ты, что тебя ожидает?... Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и самая смерть?... Отчуждение, полное одиночество.... Ты погибнешь - и никто... никто не будет даже знать, чью память почтить!... Знаешь ли ты... что ты можешь разувериться в том, чему веришь теперь, можешь понять, что обманулась и даром погубила свою молодую жизнь? -...И все-таки я хочу войти.

И. С. Тургенев 

Где им понять, как долог этот путь, а для нее все было так едино...
Р. М. Рильке 



I

...Немудрено рехнуться - а то привык, понимаш, выковыривать изюм - а на кухне белобрысая девка, облизываясь, посасывая губы, варит студень из свиных ног с похожими на рога копытами - а сосед - завертели простыней (доктор, сам параличом разбит кривощекий хром и рука скрючена, к параличному ее отцу приходит, а упеленал, дай здоровому - в комнату прошаркал, про отца: "Что ж вы старика-то бьете?" - "А не ест!" - "Да зачем по голове?" - "Не по голове, я по уху", - и - словно поезд пар пустил или мочевой пузырь облегчили: "Папочка, милый папочка, который меня родил, который меня любил, долго будешь над людьми издеваться, сука?") - валяется под ее ногами, разговаривает с ее "лисьим воротником" - как он этот воротник примерит, да не тесно ли будет, а не тесно, так не чересчур ли разношено, - и тут тебе и Блок и таянье Андов и мохнатая ночная фиалка - а она стоит над ним, млеет, цыкает - передние зубы выбиты - облизывается в свином аду: "Да я тебе горло раздавлю". - "Ступню сломаешь..." - Смеется, поднялась на цыпочки, щекочет пятками его уши...

Их еще пятьдесят пять - пятьдесят пять писем кухонной латыни тюбингенского школяра - милому Генриху... - пятьдесят пять писем о том, как сменявший меч на университетскую скамью рыцарь ищет, в железном наводнении войны, сбежавшую от него невесту, пошедшую по рукам, мерцающую, как неподнимающееся солнце за горизонтом. Он находит ее в аду. - Варю кофе, - молясь за составителей словарей - глядя в жерло джезвы, как в грязевой гейзер. - С баварского на силезский, с швабского на лотарингский, с чешского на шварцвальдский, с эльзассого на венгерской, с датского на шведский, с вальдорфского на трансвальдский, с прусского на идиш, с ханаанского на польский, с протестантского на симплицийский, с скотского на человеческий, с мертвых языков на мертвые языки.

"Это была тварь, траченая всей Германией: германским мужичьем, с солдатней, с нищими, с попами, с мертвецами, с чертями - вот она, как горящая деревня, как нутро падающей звезды, горящая преисподня, полная всех тех, кто пробовал ее плоть - но он - он как будто видел что-то другое. И здесь, на дне ада, в адском пламени, с пылающим, несгорая, как терновый куст, последним и недописанным письмом к тебе - милый Генрих! - стоя около них, глядя на их лица, я содрогнулся, как будто меня - как их медленный поцелуй среди огня - коснулось страшное, не имеющее слов для выражения предощущение истины".

А сосед распеленался - сидит - со слоновье-туче-черным глазом - пьет, табурет под ним, как маленькая балерина, переминается на четырех ножках - и девка белобрысая - захмелела, уронила голову, как волосатое мясо, на разделочную доску - а он ползает по ней ладонью и пальцами, как вшей давит - и оба похожи на шевелящиеся деревья, исцарапанные по коре подобьем лиц и недовершенных животных тел и - может быть - они были бы прекрасны, будь впрямь деревьями: без разума, без речи, жаждущие друг друга, в разворачивающихся листьях и осыпающихся цветах.

"Я же говорил, что примерю, попробую тебя", - мычит он, приподняв и пересаживая ее за моей спиной на колени. "Кто не знал любви в ее торопливой затрапезности, - начинается одна из глав моего романа - где-нибудь на кухне, под утро, в копоти, в жиру, на трехногом табурете, под храп кухарки, тот и не любил". - Тяжелая кофейная жижа, вскипев, переплескивает через край. За окном - сквозь прозрачное отражение "примерки воротника" - огромная, белая и голубая звезда над крышами медленно плывет в ночной зенит - как будто у Солнца из небытия галактики появилась новая планета, вытесняя Землю в небытие.




II

"...Только и всего" (Джонатан Свифт), "только и есть" (Афонасий Фет) - что-то вроде клочьев памяти о женщине, загнанных в слова, что-то вроде слов, сделавшихся прядью ее волос - или прядь волос, сделавшаяся словами:

Ее отец - только не писать об этом, только забыть, с этой пьяной девкой, с водкой, прямо сейчас - ее отец умер в богадельне, начинающей ее улицу. Он окунул голову в ведро с водой, которой мыли пол. В ее комнате поселился какой-то Георгий Георгиевич, тоже пьяница, тоже сумасшедший, бывший ипподиакон митрополита. У него тургеневская борода, он жжет ладан на ее штативах и мочится в раскрытое окно, стоя у подоконника.




III

...Как же, была бы я ей, была бы я ее - вещь для любви - просто трудно не быть вещью, если у тебя связаны руки: правая кисть к левому локтю, левая кисть к правому. - "А нечего, - говорит она, и разминает мне ладони, плечи, предплечья - нечего было душить доктора". - Причесывает меня, прижимается ко мне, желудок у нее бьется, как будто она проглотила живую жабу- целует меня, перегнувшись через мое плечо, я даже не могу укусить ее, вышатала - именно "а чтоб не кусалась" - выдавила из десен зубы: четыре передних сверху, четыре снизу, верхний и нижний клык - слизывала, высасывала из десен кровь, смеялась: "Беззубочка моя". - А когда я плюю в ее улыбающееся лицо, в белесые пряди, в грудь, как две свиньи, трясущиеся жрать человечину - она только утирается и тоже только смеется. - И когда я говорю ей, что я человек. - "Ты? Да у тебя башка изнутри сгнила. У вас у всех головы, как гнилые овощи, руками раздавить можно". - Сводила меня как-то ночью в морг, показала. - После опрокинула мертвеца на пол: "Ничего. Они иногда дергаются, падают". - Знаешь, она какая-то до жалости ненасытная, а мне - я закрываю глаза - и мне снятся сны, не прерываемые даже отдаленной судорогой физиологического удовлетворения. - Жаль, что я не могу рассказать их тебе.

Она встает - отлипает, оттирается, отгрызается от моего тела - как сука от падали, в дымящихся зубах с костью, кобельку домой - спрашивает: "Господи, разве тебе не было хорошо, сладкая моя, крысенок мой... - Потому что крыс здесь немеряно: крысы, крысы, днем и ночью крысы, горбатые, мокрые, как будто извалялись в жирной воде, а она их любит, кормит молоком и мясом, они трутся о нас, как кошки, смотрят на нас, пищат, подражая ей, когда она стонет. - Что же ты молчишь, почему ты все молчишь, всегда молчишь?" - И -или только в моем воображении? - какая-то неуловимая тень твоего лица ложится, осеняя прозрачным сумраком это распаренное мясо. - Знаешь о чем я думаю каждый день?

Где-то на приокеанной окраине Китая, то ли в Корее, а то вовсе тибетские дела - пользовался огромной славой один публичный дом при монастырьке. - Девушки там были низведены буквально до положения скотины, их забирали туда с младенчества и, кажется, даже не учили говорить. - Там было полно крыс. - А приезжали туда все высокие сановники, бывал даже император - разумеется, не ради того, чтобы поиметь животное в человеческом облике. - Каким-то образом с этой девушкой, которая, может быть, и ходить-то умела только на четвереньках - можно было обменять свою смерть, уже заглянувшую в глаза, уже, как палач, расчленяющую твое тело - на ее смерть, еще далекую, хотя и неизвестно насколько. - Рабыня сразу умирала, а этих, обменявших смерть - их как правило через несколько лет резали, душили - убивали, как последних уличных потаскух - если только они не успевали удачно обменять смерть еще раз. Монахи научились этому, наблюдая крыс во время чумы. - Отмечая, что крысиные короли выживают во время мора, хотя временами и заболевают. - А потом они открыли публичный дом.

Помнишь, как, выйдя из школы, мы стояли на улице Безымянного Революционера? Нам еще рассказывали, как он, на позорной телеге, улыбался дворникам, метущим песок и пыль, поблескивающую, как окаменевшие слезы. - На мне было красное распахнутое пальто в клетку. - А через несколько улиц - на одной еще росли маленькие липки, подпертые кольями - в выморочном доме, в распахнутой комнате на одном из этажей, на полу - я еще читала по немецки тебе в лицо - кого? Бехера? Брехта? - als wir umarmen uns...-

о конях, пустившихся вскачь.

Скоро я умру. - Жаль, что не по-человечески: на коленях, со связанными руками, с лицом, утопленным в выгребную яму брюха моей тюремщицы - а она - она не знает, что умрет моей смертью - теребит меня за волосы, потягиваясь, закидывает руки за голову, чуть покачиваясь на расставленных ногах, улыбается, легко дыша - полная молодости и силы - в предчувствии наслаждения...




© Ростислав Клубков, 2008-2017.
© Сетевая Словесность, 2008-2017.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]