[Оглавление]


[...читать полную версию...]



ПОЛЯРНАЯ  РОЗА


И девы-розы пьем дыханье...
А. Пушкин   

"Когда человек остается без сил в борьбе с смертью, он берет бритву и ударом разваливает себе горло; так обыкновенно поступают женщины. [А мужчины обыкновенно прячут от себя вожжи, чтобы не повеситься в конюшне и охотничье ружье, чтобы, скинув с ноги сапог, не размозжить себе зарядом картечи голову.] 1  Говорят, в Москве чума? - А здесь мужики уже сложили чумные трупы в ригу и подожгли. И вот она жирно горит за моим березовым леском и кочкастым лугом, где растут тяжелоголовые подберезовики. В раскрытое окно тянет сладким и рвотным дымом", - писал из чумной деревни в чумную Москву жене русский беллетрист Лев Толстов, автор многотомного романа о Петре I, начинающегося удивительным сравнением боярина Нарышкина с гирей на колеблющихся качелях где-то на окраине Москвы ("в балагане, среди каруселей, фейерверков, скоморохов, цыган с медведями, - а лимонно-желтый притоптанный навозный снег присыпан рубленой соломой и зерном из лошадиных торб"), - но на самом деле это не гиря, а он сам, боярин Нарышкин, ("в тяжелой, длинной, узорчатой и пластающейся по утоптанному снегу узорчатой шубе") сидит, ("привзлетая вверх и ухая к земле") на "потрескивающей расписной деревянной карусельной лошадке", а напротив него, на другой лошадке, сидит "черная, привязанная мочалом" для противовеса большая гиря, - и он сравнивает себя с ней. (А заканчивается прелестным описанием ночного кутежа в брюссельском борделе, вокруг которого кружат пьяные, "словно обожженые пчелы вокруг горящего улья", а под утро, в фиолетово-голубоватых сумерках Петр выходит на пустую рыночную площадь, мимо него едут вереницей сонные возы нежно-розовеющих тюльпанов, утренние облака похожи на жемчужные нити - и среди сиреневых голубей кучер в белом балахоне, перекинув через плечо кнут, угощает царя собранными в ночном саду росистыми вишнями.)

В дневник же - маленькую тетрадь, криво сшитую из свечной бумаги, которую, вместе с четвертинкой водки носил в голенище сапога, что, стреляясь, собирался скидывать с ноги, записал другое:

Далее - из дневника вычеркнута целая страница, ставшая впоследствии своеобразным театральным катехизисом, золотой скрижалью нового направления театра, Театра Беспощадности:

"Театр беспощадности, - продолжает записывать Толстов. - Так Лот, сидя на плоской, залитой трепетно-лимонным грозовым светом земле, у черной полосы моря, вздувшегося на месте Содома, жадным взглядом смотрит на своих дочерей, как будто он сидит между девками. - Так плачут, танцуя и падая на колени, словно раненые на охоте олени, чукчи за полярным кругом, под северными сияниями, которые, похожие на плывущие во мраке павлиньи перья, чем ярче, тем холодней и как будто поднимают тебя на гору."

"Театр - это расстрел народа царскими солдатами, - записывает далее Толстов. - Шествие. - Залпы. - Мертвые тела на площади - на балкон - в тишине - как кровавый - воплотившийся кошмар - в который мы не хотим, но в который мы не можем не поверить - выходит царь. - Мы, народ, - спрятанные в темноте зрители, смотревшие страдание и смерть, сами, под ружейным огнем, стали смертью и страданием.

Это театр.

И я ненавижу театр.

Потому что чума, проказа, война и революция существуют потому, что театр еще не начал существовать".

Вымарав страницу, он продолжил вспоминать о жене:



Через два месяца, 9 января 1905 года Петербург потряс "чумной бунт". Толпы умирающих и здоровых, смешавшись, с хоругвями и иконами, стеклись на Дворцовой площади и были встречены ружейным и пулеметным огнем. После долгого расстрела, когда царь, в шинели, накинутой поверх противочумного костюма, окруженный золотопогонными военными медиками, вышел на балкон и медленным взглядом сверкающих стеклянных зениц маски противогаза обозрел запруженную черным вороньем трупов площадь - среди мертвецов появилась одинокая фигура босого старика с поднятыми руками и развевающейся, как белый пар, бородой.

- Да это Толстов, - удивленно сказал царь из-под противогаза.

Больше он ничего не успел сказать, потому что офицер на площади взмахнул рукой и неподвижная цепь солдат, вскинув винтовки, вновь с грохотом заволоклась пороховым дымом.




© Ростислав Клубков, 2006-2017.
© Сетевая Словесность, 2006-2017.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]