[Оглавление]


[...читать полную версию...]


LA  PESTE


 


НА  ЗАПРЕТ  ВВОЗА  КРУЖЕВНОГО  БЕЛЬЯ

Здравствуй, кризис средних лет. Ужас лета.
Жар июля, как привет с того света.
В подыхающей стране вертухаев
мы на солнце побыстрей протухаем.
Трупы в поле разлагаются к полдню,
но ни мертвых, ни живых я не помню.

Лень растления, распада победа.
Не читаю новостей до обеда.
Не читаю статей интересных -
поздравлений о новейших арестах,
зарисовок из чумных лазаретов,
сладких сборников свежайших запретов,
репортажей с мест последних замесов,
позапрошлых твоих СМСов.

Сладость падали, экстазы гниенья.
Наполняет сердце радость гиенья.
Что ж мы пыжимся как будто живые?
Ну же, скидывай уже кружевные;
этим сладким крымонашевским летом
они тоже тут, слыхать, под запретом.

Да ни в кружеве, ни так - не кружиться.
Не в кровать уже бы - в землю ложиться.
В перегное с головой, в теплой яме
прорастать дурман-травой, течь ручьями
и сливаться в безымянности праха,
там где нет уже ни лика, ни паха.

Чтоб, как в стороны из нор скачут мыши,
поползли из бывших пор и подмышек
мои души, точно вши по подушке,
во дремучи камыши, на опушки,
хуторами по просторам астральным
на охоту по лесам клиторальным.

Ибо в сказочной стране за могилой
все становится сплошною вагиной,
где, смешавшись сквозь доску гробовую,
прах сношает сам себя вгрупповую.
Все, что здесь недогребем, недолюбим,
превратившись в чернозем да аллювий,
там уж слепится и, став комом глины
так налюбится, как мы не смогли бы.

Надо, надо привыкать понемногу.
Эта оргия подходит к порогу.
Праздник праха, карусель призовая,
там где трахать, уже не раздевая -
потому что все слепилось в куличик
без различий где лицо, а где лифчик,
анонимными сцепившись частями.

Потому что век хрустит челюстями,
и уж нас позавчера прожевали,
а замешкались слегка с кружевами.

2014

_^_




ОТКРЫТКА  С  УРАЛА

            Н.Г.

И как будто пора подошла из угла -
осень желтою прядкой на ветку легла.
Я успел увидать, уходя поутру,
эту желтую прядь над водой на ветру.
А когда мне пришлось рассмотреть ее днем,
то вся ветка сгорала осенним огнем.
Разве может, чтоб ветка сжелтела за час?
Это разные ветки - тогда и сейчас.
Это лодку, качая, уводит волной.
Не бывает, чтоб выйти два раза к одной.

Чем-то желтым мне взгляд на бегу обожгло.
Разве это - пора? Разве лето прошло?
Желтый пламень над лесом расправил крыла.
Это лето прошло - или жизнь проплыла?
И ползут по зеленым ветвям над рекой
эти желтые прядки бегущей строкой.

Я пытаюсь прочесть по извилинам рек -
как по линиям рук: что оставил мне век?
Все, что я угадал, нагадал за года -
навсегда, навсегда все уносит вода.
И куда мне взглянуть, чтоб узнать о судьбе?
чтоб понять что-нибудь - обо мне и тебе?
Осень желтою веткой скользит по реке.
Время белою прядкой дрожит на виске.

И несется взъерошенный шелест берез -
как твоих растрепавшихся ветром волос.

_^_




* * *

В такие дни бывало на ура,
забив на пары с самого утра,
сбежать в сентябрь и в глубине двора,
галдя, глумясь, часов не наблюдая,
пока листва желтеет меж ветвей,
тянуть по кругу пакостный портвейн -
поскольку остальное - просто тлен;
и листья подтверждали, увядая.

Дни в сентябре куда как хороши!
Откуда только брали мы гроши?
Теперь, хоть всю мошну распотроши -
поди, не отыскать и с переплатой
напитков "Богатырь" и "Мыргыртар",
с которыми сбежать со скучных пар.
Сентябрь подходит. Из гортани пар.
И новый молодняк сидит за партой.

Так, сколько ни живи, а жизнь всегда
в начале. И они идут сюда
все начинать без всякого стыда -
и что мы им расскажем, что с них спросим?
Они придут - влюбляться, пить, играть,
терзать перед экзаменом тетрадь.
Как будто нам не время умирать.
Как будто смерти нет, а просто осень.

И в этой богом проклятой стране
мы не подохнем на чужой войне -
и может, так и будет? раз в окне
сентябрь звенит звонком по жетым веткам.

Входи, школяр! грызи гранит наук,
пей свой портвейн, целуй своих подруг -
разучивай про жизнь. И может вдруг,
вот ты как раз - и разберешься в этом.

_^_




* * *

Закрываются чакры, спускаются шторы.
Не оставив следа,
корабли уплывают в глухие просторы -
от тоски и стыда.

Все слова умирают, дороги пустеют;
все подлодки - на дно.
Мы остались с тобой и не встанем с постели -
пропадать все равно.

А верблюды проходят сквозь ушко иголье.
Только нам куковать -
на подушке впотьмах перекатною голью
закатясь на кровать.

Не рыдать о душе, распрощавшись с рубахой -
нам не в Рим и не в рай;
все дороги приводят незыблемо нахуй -
ну давай выбирай.

И ползем нагишом на заветную трассу,
где несутся без сна
бездорожные версты скрипучих матрасов.
Ночь под сердцем ясна.

Так и будем всегда, не считаясь с отбоем.
Не видать ни звезды,
а чего-то светло - от любви ли, от боли,
от чего-то еще.

То ли в той стороне с той немыслимой лампой
раскрывается дверь.
То ли смерть поскреблась неуклюжею лапой,
точно ласковый зверь.

_^_




* * *

Проснулся - голова едва цела.
Смотрел в окно. Поспал еще чуть-чуть.
Пора иметь какие-то дела.
Пора, мой друг, пора чего-нибудь.

Вчера осенний хлад дохнул в окно,
и двор нараз разделся догола.
Я не пошел на новое кино -
и никуда; хотя одна звала.

Пойти купить воды и сигарет,
и лучше воздержаться от бухла.

Жизнь только начиналась - столько лет,
что вся уже, по ходу, и прошла.

_^_




НОКТЮРН  #5  Т  ЦЕНТРА  К  ОКРАИНЕ)

-1-

Я люблю города с их вечерней тоскою шумящей,
потому что беда в них мешается с болью щемящей.

Что пройдется катком по проспектам, махнет, убегая -
просигналив гудком, светофором сопливо мигая.

Тут, покуда кружишь, провожая пробежих прохожих,
понимаешь про жизнь; потому что вся суть ее тоже -

проходить. (Как сказал бы И.Б.) И обычно задаром.
Да, я шел на свиданье к тебе, но раздумал за баром.

-2-

Чешуя фонарей по глазам рассыпает лоскутья,
где стоишь у дверей кабака, как мудак на распутье:

да куда ни шагни - ничего не изменишь по сути.
Ослепляют огни. И нельзя доглядеться досути.

Что, конечно, к добру. Потому что все также по-новой
подступает к ребру сам собою мотивчик попсовый

мимо смятых страниц, по верхам перечеркнутых строчек:
прямо с темных ресниц - дорогих и проклятых, и прочих.

Вот она пред тобой - в капюшонах, перчатках, пумпонах
говорливой толпой голосов и гудков телефонов

льется жизни река, наплывая, толпясь в переходе;
а того так горька - что всегда непременно уходит.

Ты и сам тут бежишь. Ты и сам неприкаянный встречный.
Ты и сам эта жизнь - то есть, сам уходящий навечно.

-3-

Уходящий во мглу, постовой мостовых постоянный,
тут на каждом углу разучаешь язык расставаний.

Уходящий от бед, от обетов, от буден, от боли;
от несущихся лет; от всего, что несешь за собою.

Отмечая столбы на дороге, что вышла недальней -
от себя, от судьбы, от вчерашних забытых свиданий.

От сермяжных корней, от речей патриотов картавых.
От центральных огней - в запустение спальных кварталов.

Где останется звук над бессонной строкою, рифмуясь
с перестуком разлук, протянувшимся сумраком улиц,

и разинувши рот, ты ползешь, от любви отставая -
о, насколько широт растянулась моя мостовая!

Все мои города накрывает, шурша до рассвета,
пустота, как вода, по дворам и застывшим проспектам;

не пробить ни за что - ни словам, ни грошовым молитвам.
Лишь шальное авто протрубит оджазованным всхлипом

запропащей души, почерневшей навек от печали,
в предрассветной глуши из неспящих глубин отвечая.

_^_




НОВОГОДНЕЕ

Год кончался на раз. И уже на углу
так и ждали - пургу, снегопад, холода.
А декабрь постучался дождем по стеклу -
знать, меняется климат; такая беда!

Ах, какая беда! дождь в начале зимы -
то ли рушится мир, то ли время в дурдом.
Мы живем без забот в нашем царстве чумы.
Все идет чередом. Дождь становится льдом.

В этом годе я пил и валял дурака,
набирал номера телефонов подруг,
рифмовал наугад, и ломалась строка -
вообще, все предметы валились из рук -

и лежал и смотрел в потолок как дебил,
и дурные стихи сочинял во хмелю,
и скулил и скучал, и себя не любил -
и чем дальше, тем больше еще не люблю.

Я следил на углу колыханье огней
и шагал, и мечтал, про себя загадав,
что я певчий, я звонкий по крови своей,
и не тронет меня, озверев, волкодав.

Но слова, что теперь приходили ко мне
в этом черном году, все сливались в одно:
я на дне - я на дне - я на дне - я на дне.
И уже не всплыву. И уже все равно.

И зима возвращалась на новый заход,
нагоняя бесснежный январь как в бреду,
и запойной урлой приходил Новый Год
на нетвердых ногах по хрустящему льду.

А война рассыпала гробы как грибы.
И сквозь грохот под сердцем, сгоревшим дотла,
забуревший бульдозер безглазой судьбы
безнадёжные строки сгребал со стола.

2015

_^_




* * *

и когда эта твердь, протираясь, идет прорехами -
прилетает снег, засыпая лед, завершая быт,
застилая взгляд, заслоняя эфир помехами,
затирая проклятый город как божий стыд -

лучше пусть будет так. Лучше белым. Летите, падайте! -
над чумной столицей, над улицей, вмерзшей в лед.
Анонимный снег, как обрывки ничейной памяти,
как последняя речь, что пока здесь еще не врет.

Лучше так. Здесь уже не нужны ни слова, ни новости,
ни прогноз погоды: мороз одолел черту
замерзания мысли, речи и, знамо, совести.
И родной язык застывает навек во рту.

И уже не сыскать в толпе ни лица, ни голоса;
не сплести двух слов - ни в "люблю", ни в "пойдите на".

По экрану зимы ползут ледяные полосы
и рябят в глазах, означая конец кина.

_^_



© Сергей Славнов, 2015-2017.
© Сетевая Словесность, публикация, 2015-2017.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]