[Оглавление]



*




СУМЕРКИ

    Моей бабушке Зине,
    живьём с малолетним сыном
    закопанной в землю карателями
    во время Великой Отечественной войны

Зина, сегодня сумерки, что кисель.
Снова сентябрь увяз в придорожной жиже.
Струи дождливо тянутся в канитель,
прошлое прилетает, садится ближе.

Значит, сегодня что-нибудь сотворю -
жжётся во рту, стремится наружу слово.
Помнишь, ты тоже верила сентябрю,
свято включая веру в свою основу.

Помнишь, учила сына: "Не обмани!
Станешь большим и сильным, таким как папа".
"Хайль!" - за окном вопили больные дни,
к новой оси времён поднимая лапы.

Младшие братья бегали посмотреть,
Свёкор стонал на печке, как ветер в роще.
Зина, они все выжили в эту смерть,
после войти в другую им было проще.

Жили, что не жили - плакали по ночам,
в снах собирали в кучу родные кости.
Что ты такое крикнула палачам
в их безмятежный час абсолютной злости?

Гордо шептала сыну: "Не устрашись,
папа придёт, за нас отомстит, мой милый".
Что ты такое знала про эту жизнь,
если спокойно встала на край могилы?

Тихо сжимала сына в подземной мгле...
Пан полицай остатки допил из фляги.
Вспомни его повязку на рукаве.
Нынче у нас на улицах те же флаги.

Память пронзает доверху из-под пят.
Это свобода - право взойти на плаху.
Если отринешь - мёртвые возопят,
примешь - и сразу станешь сильнее страха.

Зина, сегодня сумерки...

осень 2020 года, г. Витебск

_^_




О СВАРЩИКЕ СОЛОУХОВЕ

О сварщике Солоухове писали в газетах города,
что он для рабочей братии - едва ли не полубог.
Якшается, знамо, с духами, вплетает им искры в бороды
за некие там симпатии породистых недотрог.

И, веришь, любили-холили его - постоянно пьяного,
возились с ним, будто с маленьким, стелили ему постель.
Гармонь раздирал до крови он, а после почти что планово
чинил утюги, и чайники, и горы дверных петель.

Гудело депо трамвайное, когда Леонид Кириллович,
ручной управляя молнией, в металл пеленал огонь.
Вагоны делились тайнами, друзья собирались с силами,
и, видя стаканы полные, дрожала в углу гармонь.

Гулял молодой да утренний, в куртяшке отцовской кожаной,
с красивыми недотрогами сжигал себя до зари.
А спать не хотелось - муторно, врывалась война непрошено,
делила его на органы, крошила на сухари.

Он снова сидел в смородине, а там, на дороге, в матушку
с братами и шустрой Тонькою стрелял полицай в упор.
Батяня был занят Родиной, а Тонька хотела платьишко -
смешная такая, звонкая... Уснёшь, и звенит с тех пор.

О сварщике Солоухове шептались не больно весело.
А кто его видел спящего? Не даром же - полубог.
До хрипа он спорил с духами, до боли любил профессию
и, знаешь, всю жизнь выращивал смородину вдоль дорог.

_^_




КСЕНИЯ

Расхворалась Ксения в этот год,
ни людям, ни ангелам не видна,
не встречает правнуков, не встаёт,
в одеяле прячется, у окна.

А была-то справная - в телесах.
девяносто годиков, сорок дней:
поросёнок, яблонек целый сад,
огородик махонький - всё на ней.

Без войны - и горюшко, не беда,
остудилось - сладилось по уму.
Разлетелись доченьки, кто куда,
навещают - жалиться ни к чему.

От чего надумалось помирать? -
Не сыскать безумнее чепухи.
В сундуке под Библией есть тетрадь,
аккуратным почерком в ней - стихи.

Малолеткой прятала от отца,
опосля - от мужа и дочерей.
Человек без имени и лица
в полусне нашёптывал рифмы ей.

Никому рассказывать не должна -
стыдоба подсудная, страшный грех.
Оттого и выпала ей война,
погнала сердечную в Третий рейх.

По грязи да с малыми дочерьми,
во хлеву со свиньями всю весну.
Сохрани мне доченек, не клейми,
пожалей, паненочка, хоть одну...

Расхворалась Ксения в этот год,
за болезнью вспомнила про тетрадь.
От рассвета - к Господу поворот,
для начала есть о чём рассказать.

_^_




ВОРОБЫШЕК

Не был я в этом городе, кто бы меня позвал?
Мне не вручал на холоде звёздочки генерал.
И самогон из горлышка, верите, я не пил.
Прыгал тогда воробышком, не напрягая сил.
Клювом царапал зёрнышки - бурые угольки.
Чёрными были пёрышки, красными ручейки.
Падали с неба отруби - липкий солёный снег.
Мёртвыми были голуби, ломаным - человек.
Раны не кровоточили, а источали боль.
Страх накануне ночи и... ночь, переправа, бой.
В небе стонали ангелы, нимбы летели в ад.
Если бы память набело - слёзы бы или мат.
Слёзы метели выпили... "Маленький, расскажи:
плаха, верёвка, дыба ли? Что она, наша жизнь? -
бросил мне хлеба корочку. - Хочешь, не отвечай..."
Молча достал махорочку, сел, раскурил печаль.
Вкусная корка, твёрдая... Думал всё время так:
голуби - только мёртвые, пепел и полумрак,
зёрнышки - только жжёные, красные ручейки.
Люди, себя лишённые, - холмики у реки!
Нет же, я не был... не был я... Знаю, что это сон.
В памяти корка хлебная... Курит и смотрит он...
Глаз голубые стёклышки с горюшком без любви...
Бьются в окно воробышки, глупые воробьи...

_^_




МИШКА

Есть в плацкарте своя погода,
климат свой и свои герои.
Мишке три с половиной года:
"Мама Тоня, мы едем к морю?"

Мама Тоня вздыхает звонко:
"Нету с ним никакого сладу".
Мишка катит по краю полки
свежекупленный экскаватор.

Катит мимо забитой хаты
прямо к лесу - на край подушки.
Дядька сверху ворчит усато:
"Чую, с этим не будет скушно".

И, с ножа доедая сало,
шепчет громко одна из женщин:
"Ты во сколько его рожала?
Ведь тебе шестьдесят, не меньше.

Экстремальные нынче семьи".
Мишка едет вперёд упрямо:
"Экскаватор копает землю -
там же прячутся папа с мамой.

Правда, бабушка... мама Тоня?"
Дядька, с полки слезая, каркнул.
Есть в плацкарте свои вороны,
есть свой маленький добрый ангел.

_^_




ВОЙНА
(триптих)

Чёрные птицы бродят по звёздным швам,
ищут остатки всеми забытых свастик.
Ты прилетела. Здравствуй, мой милый вамп.
В небе полно любви, не хватает страсти.
Молча снимаешь крылья в который раз,
пахнешь солёной степью, полынным соком.
Что же ты в эту небыль-то забралась?
Бог, он какой? Обычный. Да Бог с ним, с Богом.
Я отошёл от прошлой своей войны,
ты прилетаешь реже ко мне и реже,
мы, говоришь, любить с тобой не вольны,
плачешь, как будто бритвой по сердцу режешь.
Мне надоела злая твоя родня,
я возродился, снова - большой и сильный.
Утро уносит прочь тебя от меня,
может, и мне такие же сделать крылья?
Толку томиться в комнате у окна,
каждый безумный день заполняя ветром.
Там, за холмом, другая моя война
крылья за просто так предлагает смертным.

***
Эта судьба за красной твоей чертой.
Значит, за Родину всё-таки стоит драться?
Жизнь может быть убойной и холостой,
всякую примем запросто без квитанций.

Брось на весы, шагай к своему врагу.
Пуля, осколок? Штык по душе? Граната?
Крылья примерить хочешь - я помогу,
если по силам быть на земле крылатым.

Если способен выпить чужую боль,
вывернуть душу, стать навсегда забытым.
Видишь, колючий сумрак оплёл забор,
сыплется в землю горе назло молитвам.

Там, за колючкой, каждый уже крылат,
их я среди живых и не числю вовсе.
Страшно тебе? Иди и умри, солдат.
Бойся отсрочить смерть, умереть не бойся.

Бойся бесовской шубы с её плеча.
Стоит примерить - поздно трубить тревогу.
Впрочем, лояльность к жертвам и палачам -
то, что обычно люди прощают Богу.

***
Ночь торговала жизнями на развес,
брать не хотели: что в них - сплошные беды.
Вышел из тьмы на площадь голодный бес
в старых, как наша память, дырявых кедах.

- Ух, ты! Какие запахи - боль и страх!
- Эти приправы к жизням полезней прочих!
Лузгались, будто семечки на зубах,
тысячи неприкаянных одиночеств.

После, наевшись до сыта, до икот,
пил с лопуха росу, смаковал по капле.
Вдруг неземной печалью свело живот,
петь потянуло, выть и реветь по-бабьи.

Стыли дождинки в мареве ледяном,
где-то внутри пылала чужая благость.
Он бы назвал всё это кошмарным сном
если бы, чёрт возьми, не сумел заплакать.

_^_




КОНЯЧЕЕ

На заборе человечество
расписало - кто есть кто.
На воротах конь повесился,
сняв калоши и пальто.
Там, где ёлки держат лапами
мир с залапанной луной,
там, где в землю звёзды капают,
будто слёзы, по одной,
где не сеяно, не пахано,
ни кобыл, ни жеребят,
он висел, а люди ахали:
здесь, мол, кони не висят!
Здесь, мол, место не конячее,
шёл бы, вон, за огород...
А конина на горячее
хороша в холодный год.
Под огурчик да под водочку,
да под шумный разговор...
Кто смелее - полз на корточках
под покойником во двор.
Собирал (обмыть покойного)
дождевую воду с крыш.
"Хорошо бы в лёд зимой его -
нынче вряд ли сохранишь".
День клонился да откланялся,
следом выйдешь - не найдёшь.
Понесли коня на кладбище
без пальто и без калош.
Песни пели, кровью харкали,
пили чай за упокой.
Кто есть кто - писали ангелы
красной тушью над рекой.

_^_




КОГДА ИНАЧЕ

В наших широтах солнце не частый гость,
счастье поэтому в сердце хранится дольше.
Утро снимает звёзды за горстью горсть.
Ночь убывает поездом Витебск - Орша.

Низко над речкой стелется стук колёс,
устье проехали - лето впадает в осень.
В комнате фикус новым листом прирос,
скалит клыки столетник - колюч и грозен.

Спят в переплётах книги, закрыв глаза.
Спят на страницах книжных в обнимку буквы.
Из-под кровати - сонная морда пса
всем не довольна, будто объелась клюквы:

- Снова, хозяин, что ли пора вставать?
Старый, сквалыга, сна ему вечно мало.
Сяду к любимой рядышком на кровать,
чтобы поправить зыбкое одеяло.

Жить начиная, в детской заплачет сын,
нет ничего чудесней такого плача.
В наших широтах плохо, когда один,
мне, безусловно, лучше, когда иначе.

_^_



© Олег Сешко, 2022-2023.
© Сетевая Словесность, публикация, 2022-2023.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]