Ночь была тиха и непроглядна сквозь грязное стекло. Вагон давно
уже спал, приняв необходимые подушные дозы и рассказав все истории.
Он стоял в шатком тамбуре, растворяясь в таком родном любому из
нас с детства стуке жедезнодорожных колес, приникнув лицом к мутному
окну, он смотрел на пролетающие елки, он курил, он помнил. Он
помнил о своем одиночестве, он помнил о той, что была с ним еще
так недавно, мама, почему, почему я стою вот здесь, курю, смотрю
на елки, дышу, пью, живу, а она лежит там, в холодной глубине
Хованского кладбища, лежит даже не целиком, почему, кто, зачем,
мама? Что я сделал не так? Она, наверно, любила меня, да, я идиот,
я никогда никого не любил, но она все равно была так нужна мне,
я привык к ней. Я так привык к ней. Когда я исчезал на неделю
(что я делал в эти недели?), я совсем не звонил ей - она тоже
не звонила мне, она не занималась ерундой, но когда через неделю
я приползал в свою грязную конуру, не соображая уже ничего, она
появлялась тут как тут, она чувствовала это, она знала, когда
я приползу, она поила меня горячим молоком с медом, она прикладывала
палец к моим губам, когда я хотел сказать какую-нибудь глупость.
Она шла со мной в престранные мои гости только тогда, когда я
звал ее, но никогда, мама, никогда она не отказывала мне ни в
чем, даже если выходить надо было немедленно, а ты знаешь, мама,
как это трудно для женщины - выйти немедленно. Мама, я склонен
думать, что ни друзья ее, ни родители не знали обо мне ничего.
Они даже не знали о моем существовании, ее друзья, о, у нее было
много друзей, она была красива и умна, мама, почему я здесь, а
она там? Почему я сейчас еду один? Почему не с ней? Это неправильно,
мама, я так волнуюсь... Как тогда было, мама, мы шли в шумные
и бестолковые гости, пили, орали, пели, курили траву, дрались,
а потом она уводила меня, не сказав ни слова в упрек, тихо, мама,
она верила мне. А потом она отдавалась мне, отдавалась везде,
где есть место для двух тел: в подъезде, на лавке, в ванной, в
кабине старого вагона метро на Киевской линии, везде, мама, везде,
где я хотел. А она хотела, по всей видимости, всегда. Она привозила
меня домой, она готовила мне завтрак, да, я сволочь, я идиот,
я не ценил этого тогда. Я никогда не знал ее адрес. Когда я снова
исчез на неделю, а потом приполз, она вдруг не пришла. Я ждал,
я никогда раньше не ждал, она приходила сама, вы ведь знаете,
ни к чему ждать, когда она приходит сама. Она не пришла. Я перевернул
всю свою конуру, я перерыл в доме все - и нашел ее телефон. Позвонил.
Зачем я ей позвонил? Неужели, не пережил бы своей болезни без
нее, неужели, не выжил бы? Но я позвонил. Мне сказали, что ее
нет, что ее нет навсегда, а кто я вообще такой, так, знакомый,
а как меня зовут, да не имеет значения, если она вдруг появится,
пусть позвонит по такому-то номеру, нет, мы думаем, что она вряд
ли сможет позвонить. Зачем я делал все это? Зачем я оставил им
свой телефон, зачем, мама? Она все равно не позвонила. Зато на
следующий день явился ко мне человек, рожа пропитая, руки трясутся,
глаза недобрые. И надо бы мне не впускать его в дом, надо бы притвориться
спящим и пьяным, или еще чего, но я впустил. Он уселся прямо на
кухне, извините, у меня не прибрано, еще бы, у меня никогда в
жизни не было прибрано, и не снимая пальто спросил, кто я такой
и чем занимаюсь. Ты же знаешь, мама, это как раз и есть те вопросы,
на которые я не знаю ответов, но он, этот ханыга с недобрыми глазами,
задал именно их. И я не ответил. Я так ему и сказал: я не знаю,
кто я такой и чем занимаюсь. Знаю только, что в сумерках я - отважный
разведчик, супершпион и безжалостный неуловимый убийца нехороший.
Он как это услышал - зажег свои глаза хищным, тигриным таким,
мама, огнем, привстал, да как закричит на всю кухню: А ПРОЙДЕМТЕ-КА,
ГРАЖДАНИН, СО МНОЙ! Схватил меня за руку и давай тащить. Я, конечно,
извинился, мама, я вел себя достойно, и объяснил ему, что я не
могу вот так взять сейчас и уйти, потому что может позвонить она,
а меня не будет, хотя это именно я просил позвонить, и это будет
нехорошо. А он набрал воздуха внутрь и закричал, закричал еще
громче, чем даже Айседор Степанович из тридцать восьмой квартиры
кричит во время футбола: НЕ ПОЗВОНИТ ОНА, НЕ МОЖЕТ ОНА ТЕБЕ ПОЗВОНИТЬ,
ОНА МЕРТВА, МЕРТВА, КАК НЕ ЗНАЮ, КТО! Нет, мама, я решительно
отказался верить этому человеку. Я сказал ему, что если он не
может сказать мне, как кто, то у меня нет никаких оснований верить
ему. Я сказал ему, что если из нас кто и умер, так это я, и причем
после смерти попал прямо в преисподнюю, где сейчас и беседую понятно
с кем: смотрите, смотрите, ведь у вас глаза желтые! А она живее
всех живых! И я начал бороться. И я боролся. Я боролся, мама,
но интоксикация взяла свое, воля к сопротивлению была сломлена,
меня усадили в машину-козел и увезли в казематы. В катакомбах
мне дали сигарету и опять начали спрашивать, кто я такой и чем
занимаюсь. Мама, мне кажется, они просто издевались. Я опять сказал
им, что не знаю. Я объяснял им, что не могу здесь долго рассиживать,
что она в любой момент может позвонить мне домой, вообще-то раньше
я думал, что телефонов в аду нет, но вот на столе у вас, вижу,
есть. А они наперебой кричали, что им надо меня допросить как
свидетеля (чего?), что для этого им надо вести дырокол, а дырокол
они вести не могут, потому что я не говорю, кто такой, и чем занимаюсь.
Ну как я могу сказать, если не знаю? Дайте посмотреть ваш дырокол.
Так, Ф.И.О., ниже - Год рождения, еще ниже - Род занятий (м./ж.).
Я взял ручку и написал все, как есть, мама, они сначала было обрадовались
и успокоились, а потом вдруг опять разозлились и начали кричать:
ЧТО ТЫ ТУТ НАПИСАЛ, ИДИОТ? (да, я идиот, и что же?) Я написал
все, как есть: Ф.И.О. - неизвестно, Год рождения - неизвестно,
Род занятий - днем, вечером, ночью - неизвестно, в сумерках -
супершпион-агент, безжалостный убийца хитроумный. Мама, я не солгал.
ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ НИЧЕГО, кричали они, нет, что-то я понимаю, отвечал
я, например, правила игры в домино. НЕТ, ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ НИЧЕГО,
настаивали они, суя мне под нос фотографию голой женщины без головы.
Мама, я никогда не раньше видел ее без головы, голой видел, да,
а без головы - никогда, поэтому не сразу узнал. А где же голова,
спросил я их, когда узнал ее, куда же вы дели голову? И тут один
из них, тот, что приезжал, меня ударил. Сильно ударил, сначала
все помутилось, потом прояснилось. Я сидел в серой и пустой следственной
комнате, передо мной лежала ее фотография, вернее, фотография
того, что от нее осталось. Они спросили, где я был тогда-то и
тогда-то, а я не помню ничего. Помню только, где мы начали, и
то смутно. Говорю. Они звонят, там говорят: да, было дело, сидели,
потом пошли туда-то и туда-то, звонят туда, там говорят: да, сидели,
точно, потом пошли туда-то и туда-то, звонят туда - обзвонили
всех. Это называется алиби. Абсолютное. Огонь в их недобрых глазах
сменился разочарованием. Я прояснился окончательно. Нет, это не
ад. Это угро. Где нашли ее, в Сокольниках, в канализационном коллекторе,
голову так и не нашли. А как узнали, что это именно она? А ты
что, сам не видишь? Я еще раз посмотрел на фотографию, да, действительно
она, мне ли не знать? Потом я оказался на улице, в Эрмитаже, куда-то
шел, что-то покупал, что-то ел, а в голове была пустота - ну просто
ни одной мысли, ни малюсенькой самой мыслишки, идеально, без перебоев
работающий мозг. Напился я достаточно быстро, опять же идиот,
ведь легко было догадаться, что на всю жизнь не напьешься. Хотя,
собственно, почему? Напиться вусмерть, не слово, а действительно
- до смерти. Но зачем? Все равно я не проживу долго - просто денег
не хватит.
| < Сумерки - 3 | Сумерки-5 > |