Сетевая Словесность:
Архивы конкурса Арт-Тенета 1997



БЕЗ СВЕТА, или ПРЕОБРАЗОВАНИЕ ЛАПЛАСА.


       Сначала как-то незаметно в саду пошел дождь, потом и погромыхивать стало довольно отчетливо, так что Сергей Николаевич подошел к окну и, прижавшись лбом к холодному, тусклому, как застоявшаяся вода, стеклу, всматривался некоторое время в темноту наступившего вечера. Было видно только какое-то смутное движение - листьев, ветвей, дождя... И Сергей Николаевич снова вернулся к телевизору.
       Потом дождь пошел сильнее, стал слышен его монотонный шум, а еще спустя некоторое время все окна вдруг разом осветились, и маленький дачный домик аж как будто присел от громового удара, и, тотчас же, словно симметрически отражая вспышку молнии темнотой, свет в доме погас на мгновение, тут же опять зажегся, но уже как-то неуверенно, и почти сразу же погас снова. Неполадки со светом случались на даче часто, и чинили его обычно не ранее следующего дня, и все же Сергей Николаевич, грустно следя глазами за тем, как меркнет там, на экране, последняя светящаяся точка, подождал еще некоторое время у телевизора: не включат ли свет? Было ему немного досадно, что до конца передачу досмотреть он уже не сможет, и вечер теперь предстоит долгий и скучный.
       Для очистки совести оставалось еще выяснить, во всем ли поселке погас свет, и Сергей Николаевич зашарил по полочке в поисках спичек, а потом и майонезной баночки, в которой, как он помнил, должен был болтаться огарок свечи.
       Дождь все так же лил на улице, и Сергей Николаевич, накинув на себя большой, громоздкий, закрывающий его с ног до головы плащ, осторожно спустился с крыльца. Справа, на даче у Вениаминова, окна были освещены, и Сергей Николаевич, шаркая по мокрой грунтовой дороге рассчитанными на толстый шерстяной носок и оттого болтавшимися сейчас на ногах сапогами, направился туда.
       На крыльце у Вениаминова было темно. Сергей Николаевич снял с себя плащ, встряхнул, потом одел его в рукава и нерешительно постучал в дверь. Прислушался. Сначала в доме было тихо, а потом громыхнул гром с такой силой, что зазвенели стекла на пустой темной терраске, примыкавшей к крыльцу. Потом снова стало все тихо, лишь лил дождь. Тогда Сергей Николаевич осторожно приоткрыл незапертую, как оказалось, дверь и, постучав еще, негромко позвал хозяина: "Борис Александрович!" Послышались приглушенные голоса, шаги, и в прихожей появился Вениаминов с керосиновой лампой в руках.
       - А-а, Сергей Николаевич! - произнес он, вглядевшись в наполовину скрытое капюшоном лицо гостя, - У Вас света нет, ни у кого света нет; теперь уж до утра. Раздевайтесь, проходите, - и он повернулся к Сергею Николаевичу спиной, некстати загородив от него свет. Скинув плащ, Сергей Николаевич последовал за Вениаминовым вглубь дома.
       В большой комнате, за столом, на край которого были сдвинуты остатки ужина, при свечах играли в карты жена Вениаминова, Вера Андреевна, дочь Анечка и хмурый молодой человек, по всей видимости, муж или жених Анечки. Стены комнаты были увешаны картинами, в полумраке трудно было что-либо разобрать, и только золоченые рамы невольно внушали почтение. На серванте, на книжных полках и на просто полочках стояли большие фарфоровые вазы, по-видимому, старинные.
       - Сергей Николаевич! Не желаете ли присоединиться? - протяжно выговаривая слова, кокетливо спросила его Анечка. Сергей Николаевич еще только покачал головой, намереваясь вежливо отказаться, как его перебил хозяин дома: - "Вот и прекрасно, в таком случае прошу сюда." - и немедленно повел его куда-то дальше в еще одну комнату.
       - Так в ненастные дни занимались они делом... - продекламировала тем временем за его спиной Анечка.
       Другая комната оказалась кабинетом Вениаминова. Пол здесь покрывал ковер, стены были заставлены книжными полками, из глубины которых сдержанно мерцало золотое тиснение переплетов. С потолка мертвой тенью свисала большая хрустальная люстра.
       - На ловца, как говорится и зверь бежит, - начал Вениаминов, усаживая Сергея Николаевича в огромное доисторическое черной кожи кресло. - Вы ведь, кажется, литературный работник, в литературной редакции работаете?
       - Д-да, - проговорил Сергей Николаевич. Ему было неуютно среди всей этой, по крайней мере, претензии на роскошь в мокрых и, по всей вероятности, грязных, несмотря на то, что он их весьма старательно вытирал в прихожей, сапогах, в старенькой, специально оставленной для дачных работ, джинсовке отечественного производства.
       - А у меня тут произошел любопытный эпизод, - принялся рассказывать Вениаминов. - Захожу я раз в лабораторию к своим сотрудникам и вижу, что один из них в комнате один, а как видит меня, прячет что-то в стол. Я ему, конечно, "Давайте сюда, чем вы тут занимаетесь." И конфисковал у него рукопись, оказавшуюся литературным рассказом. Я его вам сейчас прочту. Он маленький.
       Откуда-то из темноты появилось несколько листов, и Вениаминов, придвинув к себе поближе керосиновую лампу, принялся читать. Читал он сбивчиво, без выражения, часто поднося бумагу к самым глазам.

ИЗБЫТОЧНОЕ УСЛОВИЕ


"Писатель -   это такой человек, для
которого писать   -   есть  наиболее
эффективный способ постижения жизни"

А. Битов


       То, что у меня вообще получается что-то писать, кажется мне иногда странным. Но не потому, что писать неимоверно сложно, а потому, что когда я пишу, я чувствую сколь велики те возможности, которыми я распорядиться не умею и вряд ли когда либо сумею. Мне представляется совершенно наивно-мирный человек, которому в руки случайно попало оружие огромной разрушительной силы, и который не испытывает в связи с этим ни страха, ни даже почтения к силе, а только недоумение от того, какая мощь направлена на достижение целей, не представляющих, по его разумению, никакого интереса. Когда я вижу, сколь огромны возможности литературы, меня охватывает недоумение, и я пытаюсь представить себе, какой же величественной цели должны были бы служить эти средства. Я начинаю казаться себе похожим на древнего грека, которому достался вдруг цветной телевизор, и который не в состоянии найти найти ему другого применения, кроме как подвязывать виноград к его антенне, или, сидя на нем, доить коз. Это и естественно: козы и виноград составляют его жизнь, и выйти из круга проблем, с ними связанных, для него так же невозможно, как и для меня покинуть круги своя.
       Tак получается, что, читаю ли я то, что написано другими, или пишу сам, главным для меня оказывается стремление понять мир, меня окружающий. Мною каждый раз движет желание разобраться в том, как же все так получилось, или что же из этого выйдет. О, сколько раз по прочтении той или иной книги мне казалось, что прочти я ее раньше, не сделал бы я многих ошибок в своей жизни, но, что удивительно, когда я сам брался писать, то, что у меня получалось, оказывалось, в конце концов, попыткой решения вопросов, меня в тот момент волновавших.
       Когда пишешь какое-либо произведение, то, в сущности, переносишь в некий особый, так называемый "художественный" мир людей, их отношения, события, оценки. Потом начинаешь соотносить это все между собой в этом, ином уже мире. Пока со всем разберешься, и получается рассказ или повесть, а вся ситуация становится тебе понятна. Остается тогда только найти, что же соответствует этому пониманию в реальной жизни... Несколько раз я пользовался этим специально, чтобы разобраться в каком-либо вопросе, и теперь мне хотелось бы понять, чего, в действительности, стоят выводы, полученные таким способом. Может быть, просто в этих случаях мне очень нужен был хоть какой-то ответ, и я хватался за любое его подобие. Так ведь бывает. Может быть, все это - самоуговаривание? Именно поэтому для этого рассказа я взял ситуацию, которая меня лично никак не затрагивает, которая мне лишь немного любопытна. Это, думается мне, дает возможность поставить своего рода "чистый" эксперимент.
       В качестве центрального персонажа в этом рассказе будет выступать Борис Михайлович Викторов - ответственный литературный работник среднего возраста, роста и положения. От него зависит сейчас, будет ли напечатана в некотором журнале или сборнике повесть одного молодого автора. Относительно этого автора Борису Михайловичу звонили, причем звонили в положительном смысле: "печатать", однако, Борис Михайлович, занимая пост из числа тех, на которых решают печатать что-либо или не печатать, при том действительно очень неплохо разбирается в литературе, а главное - неравнодушен к ее судьбам. Следует заметить также, что Борис Михайлович ни в коей мере не относится к числу донкихотов, способных биться с ветряными мельницами начальственного мнения. Он имеет, конечно, чувство собственного достоинства, без нужды не подличает, но очень хорошо знает, что сила солому ломит, а плетью обуха не перешибешь, и потому был готов пустить в печать очередную серо-бездарность: в конце концов, не первая и не последняя...
       Повесть была написанна просто. Вычурное название, не лишенный претенциозности эпиграф из В.Одоевского, разительно контрастировали с самим текстом: сюжет был обычный, из повседневной жизни - ни мистики, ни фантастики, да и сделанно все было обыденно и просто. Только почему-то захватывал Бориса Михайловича этот текст, он, словно засасывал его в себя, да так, что оторваться от чтения было уже невозможно. Не получалось даже подумать о том, чем же завершится развитие сюжета, что с ними всеми будет, с героями: можно было только скользить глазами по строчкам, не замечая ни того, как они написаны, ни даже на каком языке. Когда же Борис Михайлович вдруг оказался у конца рукописи (именно оказался у, а не дочитал до), то у него было такое ощущение, как будто он выбрался еле живой из-под обломков рухнувшего дома: в глазах плавно, как в кино, опускались вниз балки обваливающихся перекрытий. Казалось, ЭТО еще продолжается. Он чувствовал себя среди персонажей повести - они окружали его, как живые люди, и, наоборот, реальная жизнь казалась далекой, полузабытой и немного призрачной даже... Такого сильного впечатления давно уже не производила на Бориса Михайловича ни одна книга. Он был потрясен. Сказывалась еще и неожиданность: он все-таки ожидал увидеть нечто, в лучшем случае, конъюктурно-посредственное и был теперь попросту ошеломлен. Вот только название... - Борис Михайлович еще раз взглянул на титульный лист.
       Повесть называлась "Рукопись, найденная в Таганроге". (Потоцкого Борис Михайлович, конечно, не читал, но о книге его слышал и еще фильм смотрел.) Когда он только приступал к чтению, название повести и ее эпиграф показались ему надуманными, искусственно притянутыми, но сейчас, после прочтения, Таганрог сразу же проассоциировался у него со смертью царя и рождением писателя, и он понял, что все связано, что в повести скрыт еще один смысловой слой, что и название и эпиграф как раз на него и указывают. И тут уже просто стало необходимым перечесть повесть еще раз. И снова нельзя было оторваться от страниц, и все, столь обычным образом происходившее в повести, вдруг предстало Борису Михайловичу совсем иным: из-за заурядной, в сущности, коллизии проступала извечная трагедия истории. И то, как философское наполнение возникало тут буквально из ничего, поразило его еще больше, и тогда он увидел, что этот второй смысловой слой, оказывается, взаимодействует с первым, давая еще один уровень понимания. После третьего прочтения у Бориса Михайловича, что называется, голова шла кругом, и он обессилено отложил рукопись.
       Но и отвлечься от прочитанного все равно никак не получалось, "продленный призрак бытия" не отпускал его. И тогда даже некоторое раздражение почувствовал Борис Михайлович. У него не укладывалось в голове: "Как это так? Какой-то никому не известный мальчишка, и так пишет!" Естественно было бы, если бы его потрясла новая вещь какого-нибудь общепризнанного мастера, вполне нормально было бы обнаружить слабые ростки таланта в рукописи начинающего автора, но тут - эта ситуация попросту отдает дилетантизмом, причем, в первую очередь, его, редакторским, дилетантизмом. Ну если бы этот молодой человек хотя бы давно уже писал, появлялся бы в редакции, числился в подающих надежды, тогда, по крайней мере, было бы понятно, что трудился человек, оттачивал мастерство и дорос вот, наконец, - теперь можно и напечатать. А тут это так выглядит, будто маялся молодой человек, не знал, чем заняться. "Дай," - думает, - "что ли, повесть какую-нибудь напишу." Сел, написал и, как было, не переписывая, понес в редакцию, - посмотрите, мол, что у меня получилось, не сойдет ли, случаем?
       Повесть действительно была написана так непринужденно и легко, что, казалось, на нее не было затрачено вообще никакого труда. Все тут было настолько естественно и к месту, что выглядело единственно возможным. Становилось трудно себе представить, как вообще можно было бы написать об этом иначе. И казалось даже Борису Михайловичу, что если бы додумался он сам написать об этом, то и у него получилось бы примерно так. Даже завидно становилось, что не он додумался. И, в то же время, он прекрасно понимал, что ничего такого он никогда не напишет. И никто не напишет...
       И в то же самое время, было видно, что это действительно написано начинающим автором, непрофессионалом, что это не мистификация (однажды Борису Михайловичу подсунули, под видом рукописи молодого автора, тогда еще неизвестного ему Набокова). Некоторые места повести сделаны были не лучшим образом, причем видно было, что это не преднамеренное отступление от канонов, а просто нехватка умения. Автор явно многого не умел, но то, что у него не получалось, оставалось как-то в тени, а в глаза бросались удачи. И все-таки, это был не просто одаренный автор, который, согласно расхожему штампу, при условии "упорной работы над собой", (а в не меньшей степени при условии благоприятного стечения обстоятельств) "может вырасти в большого писателя". Это был уже писатель, уже талант, если не, страшно сказать, гений...
       Борис Михайлович ужасно разволновался. Читать сегодня что-либо еще было совершенно невозможно, и он принял решение поехать куда-нибудь пообедать... На одной из старинных центральных улиц он постучал в дверь с табличкой "закрыто на спецобслуживание". Его там знали. Привычный уют ресторана, обильные закуски отвлекли его от мыслей о прочитанной повести. Потом он увидел знакомых, потом они поехали к другим знакомым, оттуда он еще подвез одну знакомую... Домой он вернулся около одиннадцати. Сын еще не приходил. Жена смотрела телевизор, и Борис Михайлович прошел сразу к себе в кабинет. Он зажег свет и, скользнув взглядом по стенам, заставленным стеллажами со старинными антикварными изданиями, устало опустился в кресло. В такие минуты он любил обычно вспоминать о том приятном, что произошло в течение дня, но сейчас вдруг всплыло в памяти, как студентами они с товарищем снимали на двоих крошечную комнатку в обшарпанной полуподвальной квартире. И эта комната из молодости вспоминалась теперь такой милой, такой уютной, что его нынешняя просторная, со вкусом обставленная квартира становилась, наоборот, чужой и ненужной. И казалось, что только и нужно для счастья, что эта комнатка да товарищ рядом, и даже не товарищ, а так просто, приличный человек.
       И тут снова вспомнилась ему повесть. Нехорошо вспомнилась. Не доставило ему удовольствия это воспоминание. А ведь, ей-богу, если бы не звонок накануне, Борис Михайлович только порадовался бы такой находке, сделал бы все от него зависящее, чтобы это напечатать. Но сейчас он не чувствовал радости. Изумление - да, потрясение - да, но не радость. При мысли о том, что повесть может быть напечатана, ему становилось сразу как-то не по себе. "Нельзя так!" - как муха о стекло билось в его мозгу. Он не понимал еще, почему нельзя, не мог себе этого объяснить, он просто чувствовал, что "нельзя и все". Словно распадался мир, нарушалась изначальная связь вещей: по звонку должны идти бездарность, посредственность, конъюктурщина... но гений?! Так нельзя. "Нельзя расчищать дорогу таланту" - вдруг прорвалось у него. "Таланту нужны лишения, нужны сложности и препятствия, иначе он так и останется скользить по поверхности. Если все в жизни будет даваться ему легко, он и к творчеству будет относиться как к забаве, не вкладывая в него ни труда, ни души. Он не будет расти. Не встречая реальных сложностей, он начнет искать их, сопьется, сделается наркоманом. Наконец, о чем он станет писать, если он не знает жизни, если все приходит к нему само, если все приносят на блюдечке? И, наоборот, неудачи, лишения, отсутствие уюта побуждают скомпенсировать все это творческим углублением в себя, работой души. Поэт должен жить на чердаке, может быть, даже, голодать. На родительской даче он перестает быть поэтом. Вот, Пушкин женился и перестал писать стихи, а в Болдино, без жены, опять начал..."
       В рассуждениях нашего героя чувствуется какая-то торопливость, он как будто спешит поскорее перечислить все пришедшие на ум аргументы. Уж очень удачное попалось ему объяснение того, почему так не хочет он печатать злополучную эту повесть. Движет им, оказывается, забота о благе литературы, в конечном счете, об автора же благе. Автор, в результате, предстает перед ним неразумным дитем, собственной пользы не разумеющим. Наш же герой с отеческой строгостью наставляет его на путь истинный. Более того, Борис Михайлович пытается взять на себя, в сущности, роль верховного судии, вершителя судеб, бесстрастно определяющего кому ниспослать довольство, а кому лишения, кому помочь, а кого оставить без помощи. (И все это, заметьте, в интересах Высшего Блага.) Но как-то уж очень это все похоже на то, чем занимается Борис Михайлович на своем посту. Не есть ли верховный судия всего лишь возведенный в абсолютную степень редактор?
       Подобный ход рассуждений обескураживает. Получается, что к иному объяснению своего поведения Борис Михайлович придти и не мог. С нашей же стороны было, по крайней мере, неразумно ожидать, что герой сам станет докапываться до истины. Но ведь точно так же и любые другие персонажи, сколько ни напридумай их автор, будут стремиться отнюдь не к истине, а, опять же к выводам, которые им в том или ином смысле выгодны. Но давайте взглянем на проблему непредвзято. В конце концов, кто задавался целью во всем разобраться - герой или автор? Героев и должно устраивать любое объяснение, представляющее их в выгодном свете. Автору же нужно объяснение истинное.
       И, если уж искать такое объяснение, следует, наверное, в первую очередь, обратить внимание на то, что же именно больше всего тревожит героя в данной ситуации: ее избыточность. Школьно-студенческий еще опыт решения всевозможных задачек подсказывает: если при решении остается неиспользованное условие, то решение это, скорее всего, окажется неверным. Нашему герою, без сомнения, доводилось и не раз печатать как вещи, идущие по звонку, так и талантливые. Каждое из этих условий, само по себе, достаточно.
       Тут было бы соблазнительно пуститься в рассуждения о том, что мы получили ситуацию, в которой плюс на плюс дает минус и затем попытаться показать, что плюсом здесь является как раз отрицательное решение ("Не печатать"), что оно только и является естественным, а любое другое оказывается отклонением от нормы и потому требует дополнительного обоснования. Но дело здесь, как представляется, не в арифметике типа "минус на минус", хотя вывод о естественности запрета и аномальности разрешения безусловно относится к сути дела. Безразлично так же и то, что именно привело героя в замешательство: необычная ли избыточность ситуации или удивительный талант автора. Просто герой вдруг оказался в замешательстве. Тут можно провести аналогию чисто биологическую: как железы человека при стрессе выделяет адреналин, так и наш герой прореагировал на эту затруднительную для него ситуацию прямо-таки рефлекторным запретом. Если продлить теперь эту аналогию и попытаться взглянуть на нашего героя не как на ответственного литературного работника, а как на частный случай живого существа вообще, то можно обнаружить, что в критических ситуациях живые существа ведут себя по-разному. Одни стараются убежать, другие пытаются сами напасть на противника, третьи замирают, цепенеют, прячутся - не предпринимают ничего, словно надеясь, что все само собой образуется. Но во всех случаях они выбирают поведение с их точки зрения наименее опасное. Так что, если Борису Михайловичу ни разу в жизни не довелось пострадать из-за необоснованно наложенного запрета, то чего же и ожидать от него в стрессовой ситуации, кроме запрета?
       Но и наименее рискованный путь иногда опасен. Иногда он даже опаснее других, и тогда бездумный его выбор предопределяет неудачу даже в довольно безобидной ситуации. Так для нашего героя эта история могла бы кончиться довольно неприятно (он все-таки вознамерился проигнорировать Звонок), так что в собственных глазах он даже будет выглядеть пострадавшим за идею, однако в следующий раз все равно будет вести себя точно так же.
       Поведение героя, вроде бы, объяснено, концы, вроде бы, сходятся с концами, но нас по-прежнему не покидает чувство неловкости. Объяснение-то, прямо скажем, мы выбрали какое-то странное: аппелируем к правилу, для которого наш случай является исключением, объясняем непонятное через нехарактерное, а главное, - вот героя-то мы изобличили в том, что он не стремится к истине, а сами? Действительно, стремится ли к истине автор, и нужна ли эта его истина читтателю?
       Конечно, автор не преминет здесь напомнить, что тема им была выбрана нейтральная, его, автора, никак не затрагивающая, и что, следовательно, единственная корысть автора - это, и в самом деле, найти всему описанному выше объяснение, причем не только непротиворечивое, но и наиболее правдоподобное (т.е., не содержащее предположений неестественных с точки зрения здравого смысла или не отвечающих канонам искусства. Автор также добавит, что непонятность нашей ситуации в том и заключается, что она нехарактерна: если бы печатали посредственность по звонку или не печатали талант без звонка, все было бы понятно и так. И наконец, автор выразит надежду, что читатель, читающий его, надо полагать, из любопытства, либо согласится с его выводами, либо, по крайней мере, найдет их интересными, оправдав в обоих случаях труд автора.
       Однако, в изложении автора, истина есть объяснение, а всякое объяснение опирается на некоторые положения, которые автору представляются само собою разумеющимися. Но отнюдь не все эти предположения бесспорны. Так что только в том случае, если читатель с самого начала разделяет исходные убеждения автора, такой поиск истины имеет и для читателя хоть какой-то смысл.
       Получается, что автор пишет, в сущности, "на авось", не зная, сколько человек его поймет, и поймут ли вообще. Впрочем, хоть кто-нибудь-то обязательно поймет, потому что, если только автор искренен в том, что пишет, он не может остаться абсолютным исключением; какие-то единомышленники у него найдутся. Но если даже он пишет для них, для абсолютного меньшинства, это все равно, что писать только для себя.
       А, с другой стороны, писатель, который хочет быть понятым читателями, истину должен знать заранее. Да и не столько в истине здесь дело, сколько в том, чтобы выбрать себе читателя, изучить его, как принято теперь говорить, и целенаправленно вести его к Истине. Читателю предлагается закамуфлированная под роман или повесть система доказательств, для данного типа читателей художественно убедительных, провоцирующих на те или иные выводы, создающих у читателя впечатление, что он сам своим умом дошел до истины, а не автор ему ее подсунул.
       Такой задачи мы перед собой не ставили - нам хотелось всего-лишь понять, в какой степени сочинительство может служить средством познания. И получилось у нас, что искусство способно давать ответы на вопросы, но ответы эти не идут дальше Вас, они субъективны. Истина искусства - это субъективная истина. Это истина, которая все объясняет, но ничего не меняет. Это странная истина, но, как я уже говорил, искусство, вообще, кажется мне странным.


       Окончив чтение, Вениаминов принялся складывать листы в тоненькую полупрозрачную папочку. Он потом долго выравнивал их там, не глядя на Сергея Николаевича, видимо надеясь, что тот сам выскажет свое мнение о прослушанном рассказе. Наконец, Вениаминов положил папочку на стол и спросил: - " Ну, что вы на это скажете?"
       Cергей Николаевич тяжело вздохнул. Пока Вениаминов читал рассказ, он думал о своем и сейчас вдруг почувствовал себя, как школьник, который, понадеявшись, что его не спросят, не выучил урока. "Видно, что автор никогда не печатался," - наконец выдавил из себя он. - "На самом деле все совсем не так."
       - Где?
       - Ну, в редакции. И вообще, все не совсем так.
       - Да нет. Вы не поняли, - Вениаминов снова потянулся к папочке. Здесь же совсем не об этом речь. Я тоже сначала было подумал, "Что это он все про литературу какую-то пишет? Он же, автор этого, ученый - с чего же ему про литературу писать?" А потом понял - тут иносказание. Вместо "литература" нужно читать "наука". Так что, это все совсем не про искусство, литературу там, это все про науку...
       Cергей Николаевич смотрел в окно, точнее на оконное стекло, потому, что кроме отражения стоящей на письменном столе у самого окна керосиновой лампы, ничего там не было видно. Однако, дождь, по-видимому, кончился или же притих, потому что с улицы теперь слышался нерегулярный стук падающих с деревьев на крышу больших одиночных капель.
       - Он же исследователь, а не писатель, - продолжал тем временем Вениаминов. - Это все только способ поговорить о науке. Вы ведь, наверное, конечно, никаких статей научных не читали, потому не можете видеть обыкновенного доказательства: этот "рассказ" построен в том же порядке, как пишется научная статья. Сначала вводная часть, где делается постановка задачи, потом "экспериментальная часть". Там описывается, как был проделан опыт. Следующая часть идет "результаты эксперимента". Потом "обсуждение результатов", и в конце - выводы. Посмотрите! Здесь все так и идет! - с этими словами он вновь взял со стола папочку и протянул ее Cергею Николаевичу, однако в последний момент в руки не дал, а, как-то особенно непринужденно помахав ею в воздухе, положил ее обратно на стол и, как бы вполне удовлетворенный этой демонстрацией, продолжал:
       - То, что вам кажется художественным рассказом, на самом деле суть исследование метода, которым происходит постижение истины. Это попытка осмыслить на литературной модели научное определение истины. Вам, людям далеким от науки, кажется, что истина - это очень просто. Мол, если предсказания теории подтверждаются экспериментом, то она и верна. Как бы не так! Бывают теории, состоящие из одних подгоночных параметров*, сколько угодно бывает, что ложные теории дают верные предсказания, но бывает, что и теория совсем неверна, и отвергнута, и последователей не оставила, а глянь, - содержит, оказывается, какую-то идею или метод, такие, что они и останутся вкладом в науку. Если теперь у нас несколько школ, у каждой есть свои объяснения, то как тут определить, продвигает ли кто науку вперед или заходит с ней все глубже в тупик?
       Тут послышася легкий короткий скрип двери, длительное прерывистое шуршание и из темноты постепенно обозначился дверной проем, в нем - свеча, а с ней - Анечка. Она медленно-медленно вплывала в комнату; все ее внимание было поглощено горящей свечей. Чтобы та не погасла от резкого движения воздуха, пламя она прикрывала рукой и ладошка ее чуть просвечивала розово.
       - Конечно, можно сказать, что время все расставит по своим местам, - продолжал, неодобрительно, как поначалу показалось Сергею Николаевичу, посмотрев в сторону дочери, Вениаминов. - Но тем, кто сейчас, которая из них истина, неизвестно. А главное, с чего мы взяли, что истина может быть только одна? Почему не может быть два или несколько описаний реальности, каждое из которых вполне точно? Если бы был Бог - тогда понятно. Но Бога-то у нас нет!
       - Папа! Ты сел на своего любимого конька! Помилуй Сергея Николаевича. Он же нормальный человек: ему дела нет до всего этого. - по виду, с которым произносила Анечка эти слова, можно было уже безошибочно заключить, что пришла она в эту комнату не затем, чтоб молчать и не затем, чтобы смиренно выслушивать скучные разговоры о науке. И тут Сергею Николаевичу стал понятен этот перехваченный взгляд Вениаминова. Тот-то с самого начала понял, что теперь поговорить в свое удовольствие Анечка ему не даст. Со своей стороны, Сергей Николаевич слегка недолюбливал Анечку, считая ее излишне манерной. Раздражало его и постоянное анечкино кокетство. Оттого-то, наверное, и решил он придти сейчас на помощь Борису Александровичу:
       - Я, конечно, не специалист, но мне непонятно, чем плоха возможность сразу нескольких объяснений.
       - Ну-у! - почти что вскричал Вениаминов. - У разных объяснений - разные системы понятий, да и начальные допущения разные. А выбор начальных допущений - это же субъективный акт! Тогда получается, что картина мира зависит не от реальности, а от того, как мы на нее взглянем, от нас же зависит. Получается, что не реальность познаем мы в науке, а себя! Субъективный идеализм какой-то получается, - воодушевление Вениаминова, похоже, достигло верхней точки. Он выпрямился в кресле, говорил эмоционально, даже на повышенных тонах; Сергей Николаевич диву на него давался. После последних слов Вениаминова возникла, однако, этакая драматическая пауза, после которой он уже вполне спокойно продолжал: - Так что этот рассказ, вы видите, - тут он вновь дотронулся до лежащей на столе папки, - затрагивает самые серьезные и отнюдь не давно решенные вопросы. Мне бы очень хотелось, чтобы Вы его напечатали, - вдруг, совершенно неожиданно для Сергея Николаевича, закончил он, протянув ему папку. - А что касается редакций, то на научную редакцию это вполне похоже...
       - А вы что думали, - вновь вмешалась в разговор Анечка, - что вам удастся безнаказанно поговорить с моим папой? Он вам сначала наговорил всяких вещей, которых, конечно, в рассказе слыхом не было, и которые он сам придумал, а потом заявляет, что именно поэтому вы и должны этот рассказ напечатать...
       Принесенная Анечкой свеча стояла теперь на блюдечке у ее ног, а сама Анечка сидела наклонившись вперед, подперев голову обеими руками. Лицо ее при этом нависало над свечой, так что подбородок отбрасывал вверх на лицо уродливую тень, отчего вид у Анечки становился почти безобразным. Анечку от этого становилось жалко и хотелось простить ей все, только лишь странным казалось, что сама она этого своего безобразия не замечает и все продолжает говорить, говорить, говорить...
       - Да, вот еще, - Вениаминов вновь взял у Сергея Николаевича папку. - Этого Вы наверняка не поняли, между тем, как это подтверждает мою мысль о том, что у любого настоящего ученого найдутся последователи - здесь просто доказательство по индукции, а в начале, где он говорит об отображении в литературный текст актуальных для него проблем, разрешении их и отображении обратно, - это же преобразование Лапласа так работает. Ну, Вы не знаете, конечно, так дифференциальные уравнения иногда решают. Преобразуют их специальным образом. При этом получаются тоже дифференциальные уравнения, но более простые. Их решают, а потом производят обратную трансформацию. Вот и вся эта статья - такая трансформация из литературы в науку... Я Вас, кажется, не убедил, но Вы прочтите еще раз, в свете того, о чем я Вам говорил и Вы убедитесь, что все именно так, как я говорю.
       - Но ведь, если я этого всего не понимаю, так что это надо дополнительно объяснять, то и читатели ничего не поймут...
       - А я Вам затем и объясняю, чтоб Вы поняли. А кому надо, тот и среди читателей поймет. Для нормального ученого тут все должно быть понятно, а не ученым этого и читать незачем...
       - Равно как и печатать, - продолжил про себя его фразу Сергей Николаевич. Вслух однако ничего не сказал, чтобы не обидеть соседа.
       Анечка, тем временем, свою позу немножечко изменила, и чудное это, даже немного мистическое ощущение ее уродливости тоже исчезло. Она распрямилась, откинулась назад, в глубь тьмы, откуда едва проступали, скорее даже, угадывались очертания хорошенькой ее головки. И еще она что-то жестами показывала Сергею Николаевичу, а, может быть, и не ему, потому что в этот самый момент из самого темного, до сих пор как бы отсутствовавшего угла кабинета, раздался голос того самого анечкиного молодого человека, которого в первый раз сегодня видел Сергей Николаевич.
       - Но ведь не так уж и мало людей имеет естественнонаучное образование, и им это должно быть понятно. Я думаю, что в процентном отношении их даже больше, чем грамотных в России пушкинских времен.
       Сергей Николаевич посмотрел в его сторону. Теперь, вглядываясь пристально, и в самом деле можно было различить там, в углу, какой-то силуэт, домыслить к нему, скажем, скрещенные на груди руки и дерзкую байроническую улыбку всеобщего отрицания. "Наверное, все-таки, жених," - подумал Сергей Николаевич. - "Вроде бы кольца у Анечки не видно было, хотя черт их, нынешних, знает: они теперь и колец-то не носят и нерасписанными живут..."
       - Но главное-то ведь в том, что литература имеет свои, вполне определенные законы, - произнес он тем временем. - И если законы соблюдены, то не имеет уже значения, для кого писал автор, и хотел ли он этим что-либо сказать, - это уже литература. Если же написанное не отвечает этим требованиям, то это все что угодно, только уже не литература и тут что-либо говорить не имеет смысла...
       - Но как же, Сергей Николаевич, не литература? Мне, например очень нравится...
       - Ну что Вы, Анечка, я разве говорю, что это плохо? - мгновенно прервал ее он. - Ведь на слух не поймешь. Это читать надо... Я просто хочу сказать, что критерии здесь совершенно другие... - и, желая прервать начинающий становиться слишком уж конкретным разговор, он быстро взял у Вениаминова папочку и решительно засобирался домой.
       - Нет-нет-нет! Куда же Вы, ни в коем случае, еще рано, там дождь, а чай, а в карты, а Вы читали в последней литературке? - суетилась Анечка, порхая по комнате, подобно большой ночной бабочке. "Да погодите Вы, в кои-то веки зашли, давайте поговорим." - с трудом вклинивался в паузы Борис Александрович, и даже мывшая посуду Вера Андреевна появилась на шум. Проводить Сергея Николаевича вызвался анечкин молодой человек, так ему и не представленный.
       - Надо же, как это ее задело, - думал Сергей Николаевич, вспоминая неожиданно бурную реакцию Анечки на его слова о законах литературы. - Уж не этот ли молодой человек автор рассказика? А что, очень возможно, что он работает у Вениаминова и крутит роман с начальниковой дочкой, или, скорее, вся эта история с отобранной рукописью - миф для отвода глаз: просто зять написал, а тесть вызвался пристроить. Вот только еще писателя под боком тут не хватало...
       - Вот Вы говорите, "законы". Но разве это не эстетические законы? А ведь существует же красота доказательств. И разве ей не место в искусстве? - говорил тем временем молодой человек, суетливо открывая перед Сергеем Николаевичем многочисленные двери вениаминовского дома.
       - Нет, почему же. Но научное доказательство станет искусством только тогда, когда Вам удастся отделить эту красоту от самого предмета доказательства. И тогда уже читателю не понадобится специальная подготовка. Прекрасное просто, а сложность идет от неумения выделить красоту в чистом виде, отсечь все ненужное.
       - Да нет же! Все как раз наоборот. Чтобы что-то стало простым, нужно сначала увидеть, что это красиво. Красота науки в том и состоит, что явления, не имеющие, казалось бы, ничего общего, оказываются вдруг соединены единой закономерностью. И все становится просто только когда вы это понимаете. Но никак не наоборот. Если вы свяжете эти явления друг с другом при помощи множества переходных мостиков локальных зависимостей, красота пропадет, и за деревьями вы не увидите леса. Каждый отдельный переход будет понятен, но исчезнет то, ради чего он. Не будет цельности картины... Понимаете, для красоты необходима цельность. Красоту нельзя собрать по частям. Здесь нужен резкий скачок, нужна дистанция, как между небом и землей для молнии. Соедините их между собой, и молнии не будет!
       - Все это, конечно, хорошо, только ведь Вы, в сущности, смотрите на литературу, как на средство. А литература - не средство. Она существует не для того, чтобы, а потому что. Если что и является ее целью, так это самое ее существование. Да, если что и является ее целью, так это ее средства: развитием их она продолжает себя. Те же цели, которые вы перед ней пытаетесь ставить для нее, наоборот, не более, чем средства, возможность испытать свои силы, отточить умение. То, что вы предлагаете ей - это ремесло, хотя бы и нужное и полезное, а литература - это искусство! - и, с этими словами, поймав себя на порыве тут же вернуть злополучную папочку молодому человеку, Сергей Николаевич резким движением нахлобучил на голову капюшон и, пригнувшись пониже, как будто бы опасаясь стукнуться о какую-то невидимую в темноте притолоку, нырнул в ночь.
       Дождь там действительно кончился, но зато было сыро и даже холодно, а на дороге появилось множество луж; Сергей Николаевич то и дело туда проваливался: благо, что сапоги были целые и нигде не текли. Настроение у него было, однако, хорошее. Он был доволен собой, особенно этой своей последней тирадой. Возвращаясь теперь мысленно к этому разговору, он начинал понимать, что там, в сенях вениаминовской дачи, нашел он наконец слова для того самого важного, что составляло, может быть, главное невысказанное его убеждение. И еще появлялось у него ощущение, что теперь вообще все станет на свои места, получит простое и легкое объяснение и тогда можно будет уже решать, что делать с этим, навязанным Вениаминовым рассказом.

____________________________________________________________
* подгоночные параметры - в теоретических рассчетах величины, значения которых не могут быть определены в независимом эксперименте и подбираются так, чтобы результаты расчетов совпадали с экспериментальными данными.


Сетевая Словесность / Сетература:

Конкурс русской сетевой литературы
АРТ-ТЕНЕТА 1997
(Архив)