Шоу одного святого.
© Дмитрий Бортников
Открыв тяжелую дверь, я вошел в сандаловое облако. Судя по отрешенным сонным лицам зрителей, пришедших на этого святого у всех были наглухо забиты носы или я попал к тихим сумасшедшим. Такая здесь стояла вонь. Тяжелая сладкая.
Шагнув, я осмотрелся. Со стороны сцены исходила опасность, я чувствовал ее в воздухе, как зверь грозу. На подиуме, приготовленном для Святого, стоял потертый тысячами читательских задниц, стул. Он стоял на расстоянии вытянутой руки от края сцены, видимо, для того, чтобы толпа могла прикоснуться к сандалии Святого. Но толпа боязливо расселась подальше, с первого по четвертый ряды стульев были свободны.
Почему-то я посчитал, что крайнее место в первом ряду лучший наблюдательный пункт, я уселся и, оглядывая сцену, принялся ждать. Святой или как еще там, долго не выходил. Видимо, как шоу-стар он держал марку.
В зале было не продохнуть от сандаловой вони, у меня начали слипаться глаза. Чтоб встряхнуться, я посмотрел по сторонам, в лица тех, кто как и я пришли на этого Святого. Народу было мало, хотя рекламные шиты с черно-белым изображением Великого Йогина смотрели в старом городе со всех более-менее заметных, стен. На Галактионовской Святой соседствовал с объявлением об открытии "магазина в котором можно выбрать любое оружие и оно станет продолжением Вас!" На Авроре кто-то подрисовал к голове Великого Святого рожки, продолжил нос, превратив его в помесь черта с Пиноккио. Перед тем, как добраться сюда, я почти час простоял в метели, ожидая автобус и вволю насмотрелся на исправленного кем-то злым и веселым Святого. Я уже опаздывал, но на такси не было денег и я стоял, из последних сил выманивая автобус. Я закурил, зная примету. Автобус увидев, что ты закурил, тут же ехидно приедет. Смешно, я помнил все случаи, когда брал такси, до такой степени был беден в эту зиму. С фотографии на остановке на меня милосердно смотрел старый лысоватый Святой, он был в дхути легко, небрежно наброшенном на сухие плечи. От этого становилось еще холоднее. Одно дело быть Святым в жаркой стране, а другое, в нашем резко-континентальном климате, подумал я, отмечая, что пальцы, ног слиплись от холода, и сапоги превратились в два мерзлых кирпича. Полушубок с богатым воротником из ламы несмотря на старость, еще сохранял тепло, а вот сапоги уже никогда не смогут как прежде аккумулировать мою энергию. Снег бил в щеки, я как мясо на вертеле поворачивался, поджариваясь на ледяном колючем ветру. Надо мною сжалились, и в темноте, сквозь штриховку метели появились глаза моего автобуса. Я принялся растирать пальцы рук, стряхнул корку мокрого снега, странно, подумал, в метель обычно мороз отпускает, становится теплее и мягче вокруг, а тут стужа на всю катушку и черт его знает, что будет дальше. Вздохнув философски, я посмотрел по сторонам. Святой индус пробрался и в этот автобус. Но уже в своем нормальном виде, без рожек и длинного до неприличия носа. Я уселся напротив его лица, наклеенного на стекло. Хотелось увидеть его во весь рост. Я размышлял , интересно, у этого, типа только голова имеется или все остальное тоже есть, только без надобности ему, да и последователей не надо смущать. Святой серьезно смотрел на меня, где-то я уже встречал этот взгляд. Всю дорогу вспоминал, и только пробираясь к выходу вспомнил и оглянулся. Так смотрел со старой фотографии один сельский учитель на заброшенном кладбище. Его взгляд из круглого окошечка спрашивал недовольно, и что этот маленький бродяга топчет мою могилу, и вообще, что он делает на этом заросшем кладбище?" На портрете учитель был молод, а судя по году смерти, в могилу лег глубокий старик. Также и этот индийский Святой. Смотрит серьезно . Я чувствую что мы с ним как-то связаны, что-то есть у нас общее. Я хотел святости и гармонии ничуть не меньше этого индуса, а может быть, даже больше. Я был очень жив, очень беден в ту зиму, а это самое главное в стандартном наборе святого. Мало ли молодых, очень живых и бедных, но только я, почему-то, упрямо рвался в мученики. Для этого были свои причины. Другое дело, я был очень серьезен в ту зиму и глуп. Очень серьезен и очень глуп. Тогда мне казалось что я разрушил все свои иллюзии. Я сидел на развалинах себя самого как какой-нибудь Чингисхан и гордо осматривал пустырь вокруг. Сейчас, увидя такого, я, усмехнувшись, иду дальше. А тогда я люто возненавидел Великого Святошу. И ненависть моя питала его. Придавала святоше жизни, оживляла.
Я осматривался. Пот лил градом. Снять свитер я не мог, сиреневая футболка рваная и выцвела подмышками. Я специально приспособил ее под свитер. Чего доброго она могла шокировать Великого Йогина. За наших зрителей я не беспокоился. Они видели нищих и покруче. А у этих святых, думал я, тонкое, наверно, обоняние и противна ему самому эта катавасия с цветами бумажными и сандалом. Уж очень все это похоже на похороны. Настоящего святого ничем не шокируешь, льстиво подумал я, на месте этого святого я бы обрадовался, заметив в первом ряду небритого молодого человека в начищенных до негритянского лоску сапогах.
- Ну сейчас, подожди, - услышал я голос за спиной слева. Через три ряда от меня женщина в неправдоподобно выпуклых очках с кем-то разговаривала. Присмотревшись, я обнаружил ее собеседника. Женщина механически гладила серое существо, дворнягу, а та заглядывала в огромные безумные глаза хозяйки, нетерпеливо цокала когтями, садилась и колотила по полу тугим подвижным хвостом. Видно, ей не терпелось просветлеть. Ей, в смысле, дворняге. Она бы взяла судьбу своей чокнутой хозяйки под мягкий и справедливый контроль. Не думаю, что посадила бы хозяйку на цепь. Собаки не такие мудрецы и лицемеры, как кошки. Псинка перебирает лапками, сдавленно поскуливает, будто говорит, торопит: "ну, давайте, начинайте превращение, помогите хозяйке любимой моей, помогите!'
Да псинка, думаю я, скорее всего любимая хозяйка твоя, любимый твой человек уже не будет с тобой разговаривать. Вообще не узнает тебя, свою гязнулю - принцессу. Вали на помойку, скажет, а ну пошла, и задраит за тобою дверь. Принцесса-грязнуля посмотрела на меня и впервые за сегодняшний вечер зарычала. Наверное, я слишком громко думал, не понравились видимо, такие прогнозы принцессе. Шерсть на хребте наэлектризовано поднялась.
- Спокойно, принцесса, спрячь клыки свои страшные, -заискивающе говорю я, пытаясь придать голосу успокоительность. Сумасшедшая поворачивает голову в мою сторону и долго разглядывает что-то у меня за спиной.
- Успокойся, -внушаю ей мысленно, - успокойся. Безумица улыбается. Ее лицо мутирует как облако, только быстрее. Я оборачиваюсь. На сцене появляется белобрысый парень. Он пританцовывает, на лице приклеена жирненькая улыбочка. Он напоминает массовика-затейника. Присев на стул, улыбается дальше. В зале начинают робко хихикать. Он слишком затянул улыбку, и слишком быстро ее теперь сдергивает. Поcлушная публика тоже становится серьезной, в зале сосредоточенно дышат, ерзают , концентрируя внимание.
ї
Через пару минут двое в рваных джинсах внесли торжественно гитару. Эти молодые на вид мужики, худенькие и гибкие, напоминают ящериц. Ящериц, робко покашливающих в сухонькие кулачки. Они без звука бережно приземляют гитару перед белобрысым Апостолом. Они тени без тел. Каста неприкасаемых могла гордиться, в снежной Самаре жили два яркие ее представителя. Оказывается и Святые и Апостолы не могли обойтись без дешевой рабочей силы, без слуг. Белобрысый Апостол складывает ручки лодочками и подносит это сооружение к груди. Похоже он предлагает сыграть в "веришь - не веришь". " Ом-м-м-м. .."-жужжит он в микрофон. Видимо, народ еще стесняется, его призыв остается соло. Потом Апостол начинает приветственную речь от лица Святого, представителем которого, говорит Белобрысый, я и являюсь в данный момент в сансаре. Сказав парочку сладких ласкающих слов о любви ко всем живым существам и, надеясь на взаимность, он тожественно замолкает и медленно, как будто готовясь вознестись, скрещивает под стулом ноги, обутые в кроссовки. В наступившей тишине тени "неприкасаемых" вносят следующий атрибут, портрет Великого Святого. Он огромен, как окно, как цветная фотография окна в натуральную величину. Апостол, опустив глаза встает и кланяется портрету. Он делает поклон со вкусом, умело. Я вдруг понимаю, что он мне напоминает. Картофельный отросток, выползший в прохладной темноте подвала. Этот бледный человечек вызывает и жалость и вялую злость. В зале старушка по привычке попробовала перекреститься, но спохватилась и поправила смущенно мохеровую
шапку.
Я перевел взгляд с Апостола, мурлыкающего под гитару на резком санскрите и рассматривал портрет Великого йогина. Стоило на него посмотреть при жизни. С цветного фото смотрело огромное, самодовольное лицо, с плоским размытым носом. Подбородок был немного выпячен и, загорелый, лоснился. Видимо, при жизни, в своем земном воплощении, Великий Святой держал подбородок высоко над миром, высоко над толпой. Но главным в этом лице были глаза. Было такое ощущенье, что в момент съемки к нему подползла змея. В этих светло-карих глазах, скатившихся к переносью была пустота и обреченность. Наверное, ему было не просто все равно, а активно по х.ю. У этого старого человека было такое выражение усталости, какое я видел на лицах рожениц в тот момент, когда после жутких схваток, боль отпускает. Портрет был закутан в гирлянды искусственных цветов, их обильно надушили, и теперь эта бумажная оранжерея одуряюще благоухала.
Запах благовоний перемешался с усыпляющими звуками заунывной Апостольской песни, которую тот гнусаво вытягивал, прикрыв белые глаза. Хотелось спать, с задних рядов доносилось уютное похрапывание безумной дамы с собачкой. Дворняга оказалась в проходе и лежала, также внимательно, как я, слушая эту гнусавую сирену. Дворняга была опытна в таких делах и, наверное, заблаговременно выспалась. Она положила голову на лапы, как на поднос и двигая мохнатыми ушами слушала. Я усмехнувшись, посмотрел на Святого, и тут он мне подмигнул. От неожиданности мой ангел-хранитель захлопал крыльями. Как будто стая птиц прошумела над головой. А Святой опять подмигнул и понимающе улыбнулся. Я оглянулся, меня встретили склоненные головы и легкий храп. Я снова повернулся к сцене. Святой уже успел заново принять позу Святого. Ангел-хранитель притих, устроившись на плече. Да, дружище, - сказал я ангелу, - перепсиховал твой подопечный. Ангел промолчал в ответ. Немногословен был ангел-хранитель. Однажды, по обкурке, я стал свидетелем того, как мой хранитель выслушивал жалобы на тяжелую жизнь своего коллеги, тоже ангела-хранителя, только другого человека. Это был мой отец. Он тогда сильно расклеился, да и было с чего, он выползал из инсульта и брился левой рукой. -Да и тебе тоже не позавидуешь, - заговорщицки шептал ангел отца моему. А тот, терпеливейший из всей ангельской братии, с достоинством промолчал. Он не вступал в праздные разговоры, не до болтовни ему, много со мною хлопот. Помню, тогда ночью я плакал во сне. Двадцатипятилетний, я рыдал как брошенный ребенок. Во сне я видел себя повешенного на черном, без листьев дереве. Но это был странный я, - без рук и ног, обрубком я висел на веревке. Кто-то изрядно поработал надо мною. Отсек конечности. Теперь они уже перестали кровоточить, и я чувствовал, что необходимо снять этот кусок мяса и предать его земле. Было легкое сожаление при виде своего усеченного трупа. И вот, когда обняв обрубок, я попытался ослабить петлю, началось самое веселое. Обрубок приоткрыл глаза. Этот кусок мяса был еще жив. Он очень хотел жить. Он жаждал жить несмотря ни на что. Своими невидимыми руками, отрубленными, он обнял меня крепко, как обезьяна и никак я не мог оторвать это чудовище от себя. А потом, как-то это удалось. Я помню, держу на вытянутых руках обрубок себя, он уже не может ни дотянуться, ни обнять своими крепкими невидимыми руками, и я стою и разглядываю этого монстра. Это продолжается бесконечно долго и быстро, одно мгновение, я слышу, как монстр верещит. Он пищит, как крыса в ночи. Я поднимаю этот обрубок над головой и бросаю сначала тяжело, а потом все легче, сил прибавляется. Но вот кусок мяса хохоча летит с дикой скоростью обратно, и я понимаю, что надо начинать это метание монстра заново. А дальше я проснулся,
заикаясь от слез. Забавное, наверное, было зрелище, лежит весь мокрый от слез парень и пробует выговорить какое-то слово. И слова этого он не знает, его нет в родном языке этого парня. Такой вот сон приснился тогда.
Пока я вспоминал это, в зале почти не осталось человека с открытыми глазами. Многие, уже войдя во вкус, по-домашнему раскатисто храпели. Белобрысый Апостол, видя такое, совершил верный тактический маневр. Он просто замолчал. Просто оборвал свою тоскливо-снотворную балладу, положив бело-рыхлую пятерню на струны, придушил гитару. И сидел в храпяще - булькающей тишине, понимающе ухмыляясь, всматривался в расслабленные лица спящих. Он был профессионал. Если бы в зале были карманники, они бы ему невидимо аплодировали. Заскулила собака Безумицы, и Апостол снова включился.
-Представьте такой образ -сказал он гипнотически выпучив белые свои глаза, - вы в красивейшем саду... Вы гуляете... Вы не привязаны... Тихая совершенная радость растет в вашем сердце, уставшем от страданий сансары... Вы гуляете среди спелых плодов, среди яркой, и молодой после дождя листвы... Вы ощущаете, как радость все растет и растет, но вы не привязаны и к этой радости... Вы разлиты в этом саду дождем... Вы нерожденные, без единой мысли... Вас ждет Великая Мать.... Она улыбается... И вы растворяетесь в ее ясном свете... ' Апостол говорил еще о духовности и смирении, потом пару гневных слов в огород эгоизма и страстей. Это был такой серьезный идиотизм, что я понял, почему у Святого так много поклонников. Он правильно выбрал Апостола.
Два мужика со следами мордобоя на мятых сумрачных лицах поднялись во весь могучий рост и сняв шапки, откашлявшись выдали: "Э, мужик, кончай бодягу разводить."
Апостол замолчал. В его лице произошли мутации. Глаза приобрели осмысленность, он сфокусировал зрачки на этих тургеневско - бунинских типах.
- Мы с друганом уже полгода зарплату не видели. Только ведомость. А ты тут про сады. Е..ли мы эти сады! Правда, Костян?! "-последние слова он обратил к мрачному другану Костяну. Тот уверенно кивнул. В смысле точно, е..ли сады эти, и не раз. Апостол осмотрелся, в зале заворочались, просыпаясь. Он сделал улыбку - "галочку" и сказал: "Отрешитесь..." Тот что потолще, Костян, с короткими пальцами без ногтей взмахнул рукой как дубиной:" Я тебя, бля, самого отрешу навсегда!
- Кончай, Костян,- лениво удерживает его первый.
- Хули кончай, думает, если ханыга перед ним, так его и на...ть не грех!? Ну уж хуюшки. Давай, лучше про своего спонсора. А то сад, сад.
Зал заржал и окончательно проснулся. Апостол поджал губы, ноги в кроссовках втянул под стул и оглянулся. Он смотрел на Великого Святого, прося поддержки. Святой безмолвствовал. Казалось, он говорил, "а что поделаешь, толпа... Хули теперь, сам расхлебывай..."
Деваться Белобрысому было действительно некуда. Он опять сложил ручки в лотос, опять завел глаза к потолку и зашевелил губами. Он обращался к Учителю, при этом зад его костлявый был непристойно оттопырен. Наверное, для лучшего контакта с Великим Учителем. Наконец, придя в норму, Апостол принялся излагать земную биографию индийского Святого. Он говорил ласково, как можно чаще улыбаясь. Так пытаются вразумить опасных сумасшедших. Так он говорил с нами. Ничего особенного в биографии Святого не было, в Индии таких всегда хватает. Обычный растиражированный суперстар. В детстве суперстар был вундеркиндом от религии. Как брахману, ему положено было стремиться к слиянию с Атманом. Он и стремился. Теперь такие вот суперстар и просто стар устремили лучи свои на глупый Запад, нуждающийся, по их мнению, в разного рода освобождениях и просветлениях. Видимо, в своем отечестве пророчествовать не удавалось. Шри Чинмой года в три вспомнил все свои предыдущие жизни, приключения и прочие путешествия в сансаре. Аура его была меньше, чем аура Кришнамурти, но шире, чем у Вивекананды. Все эти господа купаются в роскоши, играют на флейтах, взрослея постепенно и планомерно. Мало кто отказывается от рюкзачка святости, в основном смиренно его несут. Не так уж он неудобен. Кто раньше, кто позже "светлеют", и Шри не отставал от других в гонке за просветлением. Потом, пообвыкнув к рюкзачку своему, Шри Чинмой понял, что в погоне за "просветлением" не бывает проигравших. Его хватает на всех. А потом, уже обычная для солидных святых история. Ученики, проповеди в садах под экзотическими плодами и , наконец, нирвана.
Меня тошнило от всего этого. Хотелось выкинуть что-то злое и уйти. Но я остался. Нужно было досмотреть это шоу до конца.
Апостол объявил перерыв, все потянулись к выходу. Подождав, пока отхлынут любители буфета, веселые и бессмертные, я тоже вышел. Выкурив монте-карло, вернулся. На сцене успели повесить другой портрет Святого. Судя по всему он любил фотографироваться, кто-то внушил ему, что Просветленный очень фотогеничен. На этом снимке кроме самого Просветленного были еще и его руки. Очень красивые, до противного красивые ухоженные руки. Ногти отшлифованные, округлые как лепестки крупной ромашки, только плотоядно розовые. Удлиненные вылепленные одним движением, пальцы. В них легко и грациозно, подобна цветку полулежала стройная флейта. Я долго, с завистью созерцал эти руки. Мои были в шрамах, полученных в битвах с самим собой. Руки -это душа человека, на них вырезана история и судьба. Мои руки - это история неуравновешенного молодого человека. Осмотрев придирчиво руки Великого Святого я не нашел в них ни одного изъяна, только, пожалуй, уж чересчур эти его холеные аристократические руки были вышколены. Тем временем в зале происходили некоторые изменения, кое-кто выходил пригнувшись, у дверей оглядываясь, набрасывая пиджаки и свитера. Среди уходящих я заметил знакомую спину. Спина двигалась медленно, стараясь избежать прикосновения человеческих тел ломящихся на свободу, домой , на свежий воздух. Между лопаток этой спины торчал горб. В этот момент горбатая особа на чей-то зов повернулась всем телом, как волк и я вспомнил этот резкий мучительный профиль. Прошлым летом я охотился за этой девушкой. Я встретил ее в "розовом" сквере. Она шла навстречу с травинкой во рту, ее каштановые волосы пламенели. Солнце садилось за ее спиной. На ней не было никакой косметики, только закат в волосах. Мы шли друг другу навстречу не спеша, как старые знакомые, как шпионы во враждебной стране. Стоило на нее взглянуть, и сразу становились понятны страхи и выкладки обезумевших монахов, написавших "Молот ведьм". Эта дама явно заблудилась во времени. Живи она лет на пятьсот пораньше, ненужно было бы придумывать причин для того, чтобы сжечь эту горбунью. Она остановилась, собираясь прикурить. Я запомнил то лето насмерть. Жуткое оно было, с кровавыми звериными закатами, пыльное лето, совсем без дождей. Лето, созданное воспаленным мозгом. Мне тогда была необходима, встреча вот с таким как она Уродом. С Монстром, и неважно, мужчина это или женщина, главное- насколько он Урод. Такой Урод, чтоб уже ничего не боялся. Ни того, что моя воля сломает Его, ни того, что он сам меня разрушит. В этом монстре не должно было ничего человеческого. Это должен быть Монстр, Урод в идеальном воплощении. Золотую середину, что-нибудь серенькое я бы не принял. Это было очень человеческое желание. И вот безумная ночная Мечта шла мне навстречу с пульсирующим закатом в густой шевелюре. Прикурив, она украдкой взглянула, узнавая или готовясь узнать молодого типа с искаженным от радости лицом. Это было как вспышка ослепительного пламени. Как я тогда не сгорел, до сих пор удивляюсь. А горбатый Урод шел ко мне и когда мы поравнялись, я отвернул в сторону. В самый последний момент я отвернул. Только проплыл слева ее профиль, а я прошел дальше и оглянулся. Она стояла и смотрела на меня. Губы ее медленно, томительно долго растягивались. Mонстр смотрел на меня и ухмылялся. Стоило большого усилия, чтоб не броситься и не прикончить ее на месте.
Я повернулся и, не оглядываясь вышел из парка...
А теперь я встречаю ее на этом шоу. Незаметно подхожу и разглядываю Монстра. Меня что-то ведет, какая-то сила держит меня на ладони.
Подхожу так близко, что рукой могу прикоснуться к горбу Монстра. Она выходит, я остаюсь в зале, я должен досмотреть это все до конца. Смотрю ей вслед. Красит губы. Футболка пошлейшая с надписью омерзительной на спине "NO". На груди наверняка - "YES". Ее под руку берет мужичок средних незаметных лет и они выходят. Смирившийся Монстр и ее друг. Я возвращаюсь в зал. Апостол через пару минут прощается, улыбаясь, его путь труден, много северных городов нуждаются в освобождении.
Заполночь , наконец, все закончилось. К финишу Апостол подошел с малыми силами. В зале остались безумица, ее собака, я и еще парочка каких-то разнопoлыx. Удивительно, что они не смогли заняться чем-нибудь поинтереснее. Апостол пожелал всем нам счастья. Безумица кряхтя поднялась, я кивнул дворняге и направился к выходу.
Метель утихла. Было чисто и свежо, как весною. Снег лег так как ему надо, в воздухе пахло свежестью. Я выбросил, скомкав, пачку "монте-карло" и нащупал в кармане дикого своего полушубка бумажки, которые вряд ли с чем-нибудь перепутаешь.
На эти деньги не купишь ни сигарет удобокуримых ни еды. Я поднял руку. Я имел право на теплую машину, что бы не случилось.
Остановилась "копейка", парень открыл дверь и поманил рукой. Никогда я не ездил с глухонемыми. Объяснить маршрут было несложно, я сделал рукою так как плывет рыба и глухонемой кивнул. Тогда, я показал на пальцах, что имею только две тысячи. Парень , покачав головой тронулся, но отъехав немного, дал задний ход и раскрыл приглашающе дверь. Мы ехали быстро, глухонемой возница иногда посматривал в мою сторону.
Остановите здесь, имел я ввиду, положив руку ему на предплечье. Он затормозил, дождавшись, пока тормоза отскрипят, я вышел, а глухонемой резко тронувшись, умчался. Кому-то похожему на меня тоже нужно было добраться домой. Я пошел по Гагарина к метро. Несмотря на поздний час возле станции была толпа, она входила в парящее чрево метро и спускалась глубоко и уезжала. Здесь в стеклянных полых люстрах жили воробьи.
Они жили общагой, как пчелы, здесь никто не курил, зимой было тепло, а летом прохладно и студеным январским вечером когда пройдет поезд воробьи чирикали жизнеутверждающе.
Я любил эту станцию. Здесь пахло свежестью, и казалось, что весна.
Спустившись, я дождался поезда и вместе со всеми вошел в него и растворился в толпе.
На сегодня ловля рыбок-человеков закончилась. Я был признателен Великому Святому,
прививка его продержится долго. Его Шоу закончилось, я невидимо аплодировал.
ї
ї
ї
ї
ї