ЧЕРНАЯ КУРОЧКА
* * *
На Юге млеет золотой налив,
Дворцы слепят чужой архитектурой,
И морщится изнеженный залив
С повышенной весь день температурой.
На Юге и лимон, и лемонграсс,
Поля, застолья, пламенные розы,
И ловит опаленный полднем глаз
Стрекоз и мотылей метаморфозы.
На Севере – Полярная звезда,
Холодный ветер обжигает ноздри.
Там скудно всё – природа и еда.
Там мамонты. Но мамонты замерзли.
И, делая в пути нещадный крюк
С посадками в заиндевевший клевер,
Все птицы круглый год летят на Юг.
А жизнь идет, как мамонты, на Север.
_^_
* * *
Давно не видно птиц на небе золотом,
На листьях тополиных – пыль и ржа.
И лето ждет сентябрь на берегу пустом,
Где втоптано в песок крыло стрижа.
Итак, итог таков – не будет дальних стран,
Краев привольных, доброго пути.
Как ни держись за жизнь, от некоторых ран
Спасительного средства не найти.
Прощайте, фуэте в рассветных облаках,
Любовь, гнездо, орущие птенцы!
Прощай грядущий май в туманах и шелках
Из солнечного света и пыльцы!
Поплачь, жестокий мир, твоя косая ось
Сестра косому гробу из досок.
Рыдай, проклятый мир, о том, что не сбылось,
Об острых крыльях, втоптанных в песок!
О том, что каждый миг – распятое родство,
И каждый – плод распятого родства.
О том, что в мире нет прекрасней ничего
Сиянья глаз живого существа!
_^_
КРАПЛАК
На Вашей картине, художник, за маской наива
В июне цветет подорожник и жжется крапива.
Качаются сосен верхушки, дымятся кринички,
И всюду смешные зверюшки и пестрые птички.
То сонно, то мокро, и тучи взлохматили гривки.
Открытые окна роняют мелодий обрывки.
И мечутся детские пальцы по клавишам стертым,
А кто-то скрипит над рояльцем: "Четвертым! Четвертым!"
И сотни прохожих навстречу великим походом
Идут – никого не отмечу – быстрей с каждым годом.
Так много их юных, летящих, почти невесомых,
Без прежних – пропавших, пропащих – уже незнакомых.
Вы видите так. Вы мудры и довольно пожили.
Зачем-то ж краплак Вы на сердце мое положили?
Там прежде достаточно было и сажи, и лака...
Но зноя и пыла добавила капля краплака.
Лет двадцать назад дописать мне хотелось иначе.
С упреком за Гойевый Ад роковой неудачи.
За то, что, известный каналья, глумясь надо всеми,
Вы все отравили печалью по имени Время.
За Время, что выжмет почище любого Гобсека...
Простите меня. Я люблю одного человека.
Тем паче, в задаче – любить его неразделенно.
Но Вы на меня – ну хоть крадче! – взгляните влюблено!
Хотя бы нестрого! Меж звездами не мельтешите!
И возле него – ради Бога! - меня напишите!
Нелепой, повсюду следящей смертельные знаки,
Счастливой, горящей, в варенье, в борще и краплаке!
_^_
КУПОРОС
Для забайкальской бабы с бородой, для мужика с повадками бабищи,
Я буду вечно толстой, да худой, духовно и материально нищей.
Когда ползешь над пропастью во лжи, саму себя стократ превозмогая,
Бог молвит: "Сядь на жопу и скажи – не плачь, не злись, не корчись, дорогая!
Не потому, что катишься к нулю, за коим злые кары обещаю,
А потому, что я тебя люблю и все на свете я тебе прощаю!"
Но проповеди крутятся в ушах, и в их многоголосом позитиве,
Мой Бог, с Тобой я тоже на ножах, хоть не тащу топор к твоей оливе.
Не потому, что я тебя люблю и мерой человеческою мерю,
Не потому, что демонов кормлю, а потому, что я Тебе не верю.
Пускай луга купаешь Ты в росе и купол неба меднокупоросишь,
Пускай Тебе возрадовались все, я просто знаю – тоже поматросишь.
И мир несовершенен вообще, как в самом лучшем случае с Мидасом,
Здесь все, чего ни сделаешь, – вотще, а в худшем – тупо хлещут по мордасам.
Тут хоть и жизнь, и душу положи на алтари, любовь являя пышно,
Тебе ответят: "Знаешь, не скажи.. Ты ни душой, ни рожею не вышла.."
С рожденья и до роковой зари, от собственных забот изнемогая,
Никто тебе не скажет, хоть умри: "Не плачь, не злись, не корчись, дорогая!
Не потому, что я тебе велю, не потому, что истины вещаю,
А потому, что я тебя люблю и всё на свете я тебе прощаю!"
И вот, когда не можно примирить ни душ, ни судеб, ни идеологий,
Что остается – только говорить тебе, мой невеликий, мой убогий –
Рубли, копейки, копья и мечи обоим нам давно не по карману.
Не плачь, не злись, не корчись, не кричи. Не истери, не уползай в нирвану.
Не потому, что я тебя колю, кромсаю, истязаю и стращаю,
А потому, что я тебя люблю и все на свете я тебе прощаю.
И потому, что в мире много гроз и бесполезно обольщаться Раем,
И все ж токсичен медный купорос, и оттого мы оба умираем.
_^_
* * *
Не горят на мосту фонари...
Шелковину меж нами рубя,
Всю-то ночь от зари до зари
Я кляну и ругаю тебя.
А под окнами пьяный бредет
С битой ряхой в засохшей крови,
Сквозь рыдания песню ведет,
И поет он о нашей любви.
Он орет в предрассветной тиши
Лихоматом, как в драке орал,
"Один нищий портянки сушил!
Другой нищий портянки украл!"
_^_
ДЕНЬ
Полдневных лучей порфир
Не может меня согреть.
Мне снился жестокий мир,
Где все должны умереть.
Там солнце, как рыжий лис.
Там празднуют Рождество.
Там тысячи тысяч лиц
А шанса – ни у кого.
Там ярче цветут цветы.
Там больно на свет смотреть.
И рядом со мною – ты,
Но мы должны умереть.
Не стоило говорить.
Привидится ж дребедень..
Я буду тебя любить,
Как в самый последний день.
_^_
* * *
В Анапе иль во Твери оконца в мир отвори,
Но дух и плоть усмири, кумира не сотвори.
В фартовых и злых краях, пронзающий каждый вздох,
В стрекозах и муравьях, – во всем пребывает Бог.
Из зарева медных руд порхнёт седою совой,
Из мёрзлых гранитных груд курчавой брызнет травой,
Повелевает искать в потёмках сердца алмаз,
Но не умеет ласкать, как будто в последний раз.
А сердце хочет любить сегодня и наяву
И сдуру в литавры бить лукавому существу.
Он сердце, как персик, ест, осталось меньше, чем треть,
И все же не надоест всю жизнь на него смотреть.
А мир на краю зари огнём умиротворён,
Но можно держать пари, кумир уже сотворён.
Коснёшься руки, щеки – как лев припадает к льву,
И все твои родники – любимому существу.
Стоит меж рябин и ив, в синичий манок свистит,
Но Бог – Он адски ревнив, Он этого не простит.
Касается льда рука, и каждый порыв распят.
Любовь, когда велика, греховна от уст до пят.
И ты – прогнивший орех, сколь павших звёзд ни лови,
Ответишь за этот грех излишне страстной любви,
Ударишься в страх и лесть, спасенья не разглядишь,
А все, что дурное есть на свете, простишь, простишь.
Но вены открой, а в кровь – Божественные слова,
Божественная Любовь, несчастная, как вдова,
В Иркутске иль во Твери Вселенской трубой труби,
Люби – и умри, умри, умри – и люби, люби.
_^_
* * *
Порой сидишь в такой клоаке, что белый свет уже не друг,
И даже сосны кажут факи мильонами колючих рук,
Когда и яблоки, и сливы полынью пыльною горчат,
И Ада дикие мотивы вовсю по радио звучат,
Когда боишься каждой тучи, настроив замков на песке,
А мир, гремучий и могучий, опять повис на волоске,
Когда к молитвам глухи выси, так ни с того и ни с сего
Подчас судьба твоя зависит от человека одного.
Когда дойдет, что вызов скорой и шанс на завтрашний рассвет
Во власти личности, которой вблизи тебя в помине нет,
Что все, презревшие природу плоды настырного труда
В руках того, кого ты сроду в глаза не видел никогда,
Что жизнь твоя зависит даже не от претензий на родство,
И не от воли персонажа и сострадания его,
Не от законов бездыханных, не от крутого пахана –
От посторонней Свадхистханы, поймешь, поистине, хана!
Жуя в кафе грибные манты, под ливнем, в храме ль при свечах,
Он шепчет мантры, шепчет мантры и держит небо на плечах,
Бродя в толпе, смиренномудрый, не без отчаянья в очах,
Он пальцы складывает в мудры и держит небо на плечах.
Чиня астрал и кофеварку, в столице Бирмы и в Сочах
Он держит марку, держит марку, и держит небо на плечах.
Но даже Тьма благоуханна и спит разящая рука,
Поскольку эта Свадхистхана функционирует пока.
Давно бы все пошло насмарку, давно б не избежать беды,
Спасибо странному подарку, храни, Господь, его сады.
Но в бездне бледного болота, уйдя в забвение по грудь,
Ведь ты же тоже можешь что-то, ты тоже можешь что-нибудь.
_^_
* * *
Пока в саду ни ос, ни ветерка,
Пока в моей руке твоя рука,
Едва умолкнет птичья болтовня,
Скажи, скажи, что любишь ты меня.
Когда дрова вовсю горят в печи,
Не промолчи опять, не промолчи,
Твоя рука в моей живей огня,
Скажи, скажи, что любишь ты меня.
Под заоконный треск сухих ветвей,
Пока моя рука в руке твоей,
Пусть на закате рокового дня,
Скажи, скажи, что любишь ты меня.
Когда ко мне сквозь ледяной покой
Не дотянуться словом и рукой,
Когда ушла в глухую темень я,
Скажи, скажи, что любишь ты меня...
_^_
* * *
Какая выдалась гречиха, почем на рынке иваси –
Все знает Ничипоручиха, ты хоть об чем ее спроси!
За что Европе подтопленье, какой возглавит пень Сион,
Когда подключат отопленье, когда прибавят пенсион,
Как вымыть пол после беленки, где посвежей купить конфет,
Как подлечить мочой коленки, как наведется марафет!..
Уж ей доподлинно известно, всё, что творится на земле,
И в ней её познаньям тесно, что конопле в гнилом куле!
К ней прутся пасмурные дивы, бухгалтера, золотари,
И мусора, и детективы, которых мучат глухари,
Министры, мэры, президенты со всех краев и волостей,
Филеры, тайные агенты – все в ожидании вестей!
Откроет правду, не откажет, любую душу веселя,
Одно, одно она не скажет ни за какие кренделя!
Я к ней ходила ради смеха, смущал меня вопрос такой –
Зачем ты в наш колхоз приехал, зачем нарушил мой покой?!
Она молчала, как мочало, парчою, брошенною в грязь,
Качала Высшие Начала, всех обличала, матерясь,
Урчала, мучилась, мычала, и ей ответа не найти,
Зачем, зачем я повстречала тебя на жизненном пути?!
_^_
ЗАКИДОНЫ
Посвящение банящим и режущим.
Такие повсюду гхм... кордоны, и их не отправишь на йух!..
Прости ж мне мои закидоны, мой модер, мой серенький друг!
Так много раскормленных рях-то и мерзости в наших краях!
Моя легкокрылая яхта весьма пострадала в боях...
Голодные крысы в печали изгрызли и руль, и весло,
В капрон паруса истончали, ракушками дно обросло!
В мечтах на пиратскую жалость проходят последние дни,
А ежели что и осталось, так то закидоны одни!..
Но знающий Кафку и Теслу на кнопке за синей горой,
Прилипший к крутячему креслу не спит мой прекрасный герой,
Заложник Сети и смартфонов, Господь, прокуратор, отец,
Смотритель моих закидонов, моих комментариев жнец!
Он ловит мои настроенья, подчас и подначит – пиши!
И чувствую я раздвоенье своей несолидной души.
Порой в двуединстве я плавлюсь и шлю на героя чуму...
Я знаю, что часто не нравлюсь, ужасно не нравлюсь ему!
Порой я ему благодарна и думаю, ладно, рули,
Коль вышло все дивно и гарно, а вот косяки не прошли.
Да только бывает – из горла дремучее сердце попрет,
А бестолочь, пыжучись гордо, не глядя, к чертям уберет.
Таинственный мой, беспрозванный, калиф, елы-палы, на час,
Бездушный, дурной, негуманный, ты так меня ранил подчас...
Ведь каждый взрывается атом, и мочит ресницы роса...
Урыть бы изысканным матом, а вдруг это дева-краса?!
Пока я не худший оратор, пусть вставший с нелегкой ноги,
Куратор ты иль прокуратор, а все же меня береги.
Быть может, зайдя за кордоны, где каждый смотритель зловещ,
Поймешь, что мои закидоны – хорошая, нужная вещь.
_^_
СКАЗКА ПРО МЕДВЕДЯ
Земли Африки жарки и щедры. В лабиринтах саванновых троп
Мирно бродят пузатые зебры, и слоны, и стада антилоп.
Всем хватает простора и травки, и горячей любви ветерка.
И танцуя на солнце, жирафки, облака задевают слегка.
Но однако не всё в шоколаде, а на ниточке мойры слепой.
И в мечтах о волне и прохладе звери движутся на водопой,
Где средь серенькой ряски и ила, в маскхалате сырого бревна
Не заметить легко крокодила. Крокодилов-то там до хрена...
Крокодилы – большие мимикры, всё косят под котят и утят.
В эти их виртуальные игры даже тигры играть не хотят.
Углядят безответную крошку и рванутся безмолвно, как тать,
И ухватят за хвост или ножку! Крокодилы умеют хватать.
Уж как вцепятся хваткою мертвой и потянут на темное дно!
Где один, там второй и четвертый, впрочем, это уже все равно.
В жуткий час крокодильей охоты не спастись от смертельной беды,
Но спасают зверей бегемоты, бескорыстные дети воды.
Набегут возмущенной толпою, отобьют, уведут, защитят.
Звери могут ходит к водопою, если так бегемоты хотят!
И дадут крокодилу по роже, впредь губу не раскатывал чтоб,
И расскажут, насколько негоже обижать молодых антилоп.
Вдалеке от великого Нила всякий может ступить на бревно.
Я ужасно боюсь крокодилов! Этих гадов повсюду полно.
Земноводные злые созданья! Нирванических глазок прищур!
Нет, неведомы им состраданье, ни границы, ни совесть, ни чур.
В каждой коже сидят, в каждой луже. Наша жизнь крокодилов полна.
Если им аплодируют клуши, теплокровному миру хана.
Засосало гнилое болото, уж бочки и загривочек рвут!
Но когда же придут бегемоты?! Никогда, никогда не придут!
Бегемоты выходят из моды, и не стоит на них уповать.
Им плюют в благородные морды и в панамки сулят насовать.
Там и сям – то мерзавцы, то жмоты, то потоком сплошным ерунда.
Никогда не придут бегемоты. Никогда не придут, никогда.
Пусть везде крокодилов засилье, пусть наивен безрадостный стих,
Пусть сильна и жестока рептилья, хоть в ладошки не хлопай для них.
Ты из норки своей вылезай-ка и скажи крокодилу "Уррод!"
Даже если ты мышь или зайка, даже если ты не бегемот.
_^_
* * *
Как лодки в лапах льдин нетающей реки,
В плену своих руин и кладбищ старики,
Глядящие на мир с полей небытия,
Из ворохов тряпья, как, может быть, и я.
Народ седых сирот в обшарпанных пальто
В заминке у ворот из Бренного в Ничто,
Одолевая страх копеечных мобил,
Растит в кривых горбах зародыши могил.
Настойкой трут горбы, от дрожи пьют драже,
Хоть, может, их гробы сколочены уже,
Ругают времена, снисходят до молитв
И носят имена предательств и обид.
О, ужас их ночей! О, бельма их очей!
Безумство их речей и кожи их слюда!
И нет на них суда. И нет у них ключей
От золотых дверей, закрытых навсегда.
Побегали с мечом – и нету ничего.
Стою у врат с ключом от дома своего.
Стучу частушке в такт, о равных глаз колю.
Да, было всё не так. Но так же всё люблю.
_^_
КОРАБЛИ
Когда вот-вот взорвется белый карлик,
Наступит крах теорий и систем,
Не обессудь, май хоймланд и май дарлинг,
На кораблях не хватит места всем.
Когда взовьются пылью монолиты
И генералы выступят в соплях,
Передерутся принцы и элиты
За каждый метр на этих кораблях.
Но даже стран великих президенты,
Резвившиеся в неге и тепле,
И то не все сгодятся в претенденты
Сортиры убирать на корабле.
Когда взойдет кровавая комета
Под носом потерявшей нюх Земли,
Забудут все Христа и Магомета
И станут жить, молясь на корабли.
Любой продаст и душу, и одежду,
Когда уже завязана петля,
Чтоб подогреть последнюю надежду
Пробраться в трюм такого корабля.
Разброд, разврат, пренебреженье к ранам,
Гниенье рек, сожжение полей,
Но мир прильнет к оконцам и экранам,
Чтоб наблюдать отправку кораблей.
Под славный марш, под песни итальянцев,
Под дикий вой взбесившейся толпы
Команда психов, бесов и засранцев
Направит вон счастливые стопы.
Хранят свое истасканное тельце
Хозяева долларов и рублей.
Всё близкие да сами совладельцы
Спасительных межзвездных кораблей.
А вы – в сторонке, в атомной воронке,
Как на болоте древний дилижанс,
Поскольку их любимые болонки
И то не все имеют звездный шанс.
Мир проклянет и бизнес, и науку,
И весь богам присущий антураж.
Я, может быть, твою держала б руку,
Но ты не дашь, конечно же, не дашь.
Они мои – обугленные трупы,
От яда почерневшая роса,
Злодеи-дети, сбившиеся в группы,
Свернувшиеся эти небеса.
Настало время полного покоя
Пришла пора поставить самовар.
Летите прочь над Млечною рекою,
Титаник, Брут, Иуда, Боливар!
_^_
НЕХАМ
Там, где пока песок, а не река,
Иной мотив звучит наверняка,
Иные сны, иные караваны
С иным Добром в увесистых тюках.
Ни трепета, ни ропота, ни раны –
Лишь лепеты на птичьих языках.
Незримы в золотых узорах шифра,
Их бодрый Бог – мерцающая Цифра,
В сердцах – металл и в голосах металл,
Иной игры бессмертные герои,
Уже гудят их грозовые рои
Там, где вчера сирокко прах взметал.
Они придут сверкающей лавиной
С обрезанной душой и пуповиной,
Не помня тех, кто произнес "сезам!"
Иных печалей, из другого теста.
Здесь никогда уже не будет места
Ни нашим снам, ни песням, ни слезам.
Заполнят все от края и до края,
Сокровища Земли перебирая
И примененья им не находя,
Из чисел и расхожих афоризмов
Соткут свой мир без слез и катаклизмов,
Без паруса, без плуга, без гвоздя.
О, славный хаос страсти и порока –
Любовь до гроба ль, око ли за око –
Тебя не взять ни в Космос, ни в ковчег!
Припоминаю давний сон и плачу,
Но я – не знак и ничего не значу...
Когда бы Хам, когда бы – человек...
_^_
* * *
Ежели видишь – иуда предает иуду,
Ежели правда сбежала на торжок,
И на земле места нет ни любви, ни чуду,
Вспомни про черную курочку, дружок!
Ежели сердце пронзили травленные стрелы,
Ежели боль искупила все вины,
Ежели можно без Бога за все пределы,
Вспомни про курочку, не копи грины.
Бедная дурочка, не смотри на мир угрюмо,
Пени, беспутствуя, боле не реки!
Черная курочка протопопа Аввакума –
Признак присутствия Божеской руки.
Ежели лопнули все надежды и тетивы,
Ежели в зеркале – Самсебясотри,
Ежели выцвели все мечты и перспективы,
Выходи из дому с курочкой внутри.
Есть твоя мурочка, ляжет мягко возле сердца,
Выкогтит, вымурчит всякую беду.
Чем те не курочка протопопа-страстотерпца?!
Признак Присутствия, к счастью и стыду...
Вот, поди, выползи, вся заревана к рассвету,
От себя давешней, меньше, чем на треть...
Кто-нибудь ввязнет, да и потянет с того свету,
Кто-нибудь вызвется слезы отереть.
_^_
* * *
Эта любовь мне тоже не по карману,
Чувства для бедных вообще вредная роскошь.
Даже любовь к портвейну или дивану
За пару месяцев по миру пустит просто ж.
Ванну приму, дождусь небесную манну,
Эта любовь, как любая, большего хочет.
Так что она мне точно не по карману,
Вот что меня последнее время точит.
Было любовей не так чтоб много, но все же
Вдоволь, чтоб власть себя ощутить банкротом.
Чтобы понять, что ни кожи нема, ни рожи,
Ни капитала, ни нимба, ни рук, да что там.
А что за душевные качества нас не любят,
Мне десять лет назад объяснили внятно.
Что эти душевные качества нас погубят.
Они, как на солнце злые черные пятна.
Хохма-то, солнце. В зеркало глянуть кисло.
Все, что надето, все, что моргает, – скверно.
Но в этой любви я на много лет зависла.
Так и помру под завалом ее, наверно.
Нет, ладно, это в принципе выносимо,
Что из ума приметненько выживаю,
Что я теперь потрясающе некрасива,
Хуже, что я черт знает как выживаю.
Блин. Это же голуби. Им же по барабану
Толстое пузо, морщины, кривые лапки.
Мне ведь не нужен прынц, прилипший к экрану,
Что все равно умчится, роняя тапки.
Можно еще стоять на ушах и клянчить.
Существовать безъедно и безодежно.
И микроптичечку в микроручонках нянчить.
А вот даже если взаимно, то безнадежно.
_^_
* * *
Звенят колокольца, наряды пестрят.
Монеты и кольца бликуют, горят.
Слежу на рассвете забег колесниц.
Сижу в своей клети среди мертвых птиц.
И море, и небо, полей полотно.
И сладко, и лепо, и света полно.
Пресчастливы дети селец и столиц.
Сижу в своей клети среди мертвых птиц.
Всё бег, всё движенье, всё рай для ума.
И солнца скольженье с холма до холма.
Ни стража, ни плети, ни пут, ни границ.
Сижу в своей клети среди мертвых птиц.
_^_
* * *
Нет, это не небо нахмурено,
Не миру приходит конец.
В курятнике сильно накурено,
В курятнике полный трындец.
Попробуй тут вовсе не крякни-ка
В компании чахлых скотин.
Любой обитатель курятника
Приучен глотать никотин.
Так пыльно, что время не движется,
Неприбрано, захламлено.
Но! Кошки с собаками лижутся,
Жасмин заплетает окно,
И можно расхаживать голому,
Весь мир без оглядки любя.
Воркуют в курятнике голуби,
Как будто бы в трубы трубят.
На старый диванчик обрушившись,
Хозяин кряхтит, умилен,
И птичьих симфоний наслушавшись,
Он тоже вполне окрылен.
"Ну, мало ли, что неопрятненько,
Прокашляюсь да запою!"
Считает хозяин курятника,
Что он обитает в Раю.
_^_
ИВЫ
Ивы в августе на закате,
Поясок парчовый реки.
Кружевное летнее платье
Рассыпается на куски.
Не швеи беспечной огрехи,
Не ажурный хитрый узор:
Всё прорехи, одни прорехи,
Обнажающие позор
Нищеты и жизни изнанку,
На старухе потекший грим,
Мир, продувший себя в орлянку
На гроше с рисунком одним.
И пошедшей под нож коровой
Солнце валится на холмы,
И закат кровавый, багровый –
Провозвестник зимы и тьмы.
И следишь величье творенья
Оскорблено и свысока.
Ни на гран умиротворенья,
Лишь отчаянье и тоска.
_^_
* * *
Если в доме хаос и бедлам,
Если кот гуляет по столам,
Пробует колбаску и ватрушки,
В супе и салате мочит ус,
Умилитесь действиям зверушки!
Уж, по крайней мере, он не трус!
Не катите бочку на кота!
Каждый кот – святая простота.
Умысел дурной ему неведом,
Кошки – не карманники в метро.
Есть обед? Так поделись обедом!
И тебе воздастся за добро!
Если кот свернулся в круассан
И глядит, как Чио-чио-сан,
Если каждый угол им помечен,
И смердят и книги, и рояль,
Вспомните о том, что кот не вечен
И страшней хозяйский ноненаль.
Не катите бочку на кота!
Грязен дом – душа кота чиста.
Даже если пострадали тапки,
Ничего, придется повонять.
Он уже вылизывает лапки,
Чтоб свое чудовище обнять.
Если кот не пляшет, не поет,
Не мурчит, не кушает, не пьет.
Это просто атомная бомба,
Всех планет схождение с орбит.
Это к вам прокралась гекатомба,
Та, перед которой нет обид.
Не катите бочку на кота!
Был и нет. И только пустота.
Он потом живет лишь в нашем сердце,
Тоже кратковременном, увы.
В мире без резонов и коммерций,
Без надежд, объятий и молвы.
_^_
* * *
Будь моя река судоходною, а не жалкой сестрой болот,
Я нашла бы лодку свободную, или парусник, или плот.
Лишь бы там, на моем кораблике, где под ветром холст запоет,
Уместились все мизераблики, сердце режущие мое.
Мы бы вместе шли не за золотом меж больших морей и морят,
Мы б искали край, где ни голодом, ни трудом вовек не морят,
Где не гаснут надежды хилые у остывшего очага.
Так хочу подарить вам, милые, изобильные берега.
Не нужны нам владенья частные и блаженный рай на земле.
Надо, чтобы мои несчастные были в сытости и тепле.
И немедля – за многолетнюю одиссею адских кругов,
Ибо там, за чертой последнею изобильных нет берегов.
А пока мое настоящее – скудный ужин и затхлый кут,
Всюду вижу ребра торчащие и голодные взгляды тут.
Жернова мировые двинулись. Жизнь пугающе дорога.
Я хочу, что бы здесь раскинулись изобильные берега.
_^_
* * *
Ты многославен в устах молвы, не наломав ни судеб, ни дров.
А в родове у тебя, увы, несколько поколений воров.
Ты занимаешь приличный пост, ты с губернатором пьешь коньяк,
Ты соблюдаешь Великий пост, – в церкви бывает любой сходняк.
В доме твоем – благодать, уют, это дворец, а не просто кров,
В любящем сердце твоем поют несколько поколений воров.
Есть, кому сказывать про отца, – сын твой и весел, и чернобров.
В ясных движеньях его лица – несколько поколений воров.
Но намечается цель, распил, алчность рождает в тебе бойца,
Не дорасскажешь, как дед купил маме твоей твоего отца.
Пусть подождет. Этот мир прожжен. Бритвы с отмычками – на виду.
Ты ему купишь десяток жен, пусть до последней сгорят в Аду.
Все это мелочи, все – мираж, в мире довольно иных затей.
Ты их когда-нибудь всех предашь – мать, и любимую, и детей.
Пишешь ли, строишь ли ты редут, ищешь ли друга посредь миров,
Твердо рукою твоей ведут несколько поколений воров.
Несколько поколений воров – это несокрушимая рать,
Ты неспособен за будь здоров не обмишурить, не обобрать.
Хоть под гитару псалмы поешь, честно прислушиваясь к словам,
Воры прикажут – и ты пойдешь прямо по душам и головам.
И по коврам, никогда – по льду. Станут безгласные падать ниц.
Служат тебе, у кого в роду несколько поколений убийц.
Грех только в том, ежели лежит что-то неважно, и не забрать.
Вор перед Господом не грешит, он – Божий бич, это значит – грабь!
Вызнав простецкую слабину, ты передергивал, рвал и врал,
Ты ж у народа и Родину, совесть и завтрашний день украл...
Лги, исхитряйся, круши, спеши, стали законом твои слова,
Но не сопрешь у меня души, гадина, гадина чертова!
_^_
* * *
Баба говорила – взгляд из-под платка:
"Не бойся крокодила, психа и ЗеКа!
Ни жирка на талии, он сразу не убьёт...
Берегись Наталии, что рядышком живёт!"
Да все меня любили, как собаки кость.
И Натальи были, источали злость.
Рвали, крали, брали, что не должно брать.
Научили жалить. Научили врать.
Баба, ты ж бродила по земле весь век.
Хуже крокодила каждый человек!
Плавясь в этой каше, я взяла одно:
Юры ли, Наташи, Ромы – всё равно.
Равно, как барана, норовят остричь.
Сволочнеют рано, уважают бич.
Злобного паяца, сжатого тоской,
Стоит ли бояться, ежли сам такой?!
Разномастны касты тигров и свиней.
Равно все зубасты, все меня сильней.
Но стая мне вредила разве что слегка.
Не бойся крокодила!
Бойся дурака. Эх!
А дурак пархатый бродит на реке.
У него гранаты в каждом кулаке.
Во что сердце верит, любит, ждёт, поёт,
Ладно, что похерит. У него рванёт.
Ведь у него – свобода! У него – тоска!
Под ногой колода, под рукой доска.
Ты о каждом ходе в думах день-деньской,
А он тебя по морде шахматной доской.
Никого не любим – взгляд из-под платка.
Ни себе, ни людям – кредо дурака!
Он – любимец Бога. Взрыв! – и был таков.
Что-то всё же много в жизни дураков.
Что осталось тетке без частицы бы?
Вот, гребу ошметки сердца и судьбы.
Улыбаюсь хмуро, руки на груди.
А Та Наталья – дура! – верно, впереди...
_^_
* * *
А времени нет. И пространства нет. И нет ни Вчера, ни Тут.
Трава не растёт, не растёт ране́т. А ногти – растут, растут.
Привыкнув когда-то дерзить, дерзать, за что задержаться тщишь?
Кого ты надеешься растерзать?! Но ты навсегда молчишь.
Никто не крут, ни Кобейн, ни Брут, ни крот в корнях луговых.
А то, что ногти растут, растут, всего лишь байка живых.
Рассеялись воля и волшебство среди песков и планет.
Теперь беззащитнее ничего, чем ты, во Вселенной нет.
И каждый может в твоём саду бумажные розы рвать,
В потухшем, в тлеющем ли Аду нечистый свой нос совать
В проказы, язвы, в гнилую кость, в грехи, каких не простить,
И смерть свою, и смешную злость, и ногти – растить, растить.
_^_
* * *
В больничном морге тихо. Иссохшие тела
В разгар сыпного тифа обриты догола.
Как паразитку между гребеночных зубцов,
Последнюю надежду сожгли в конце концов.
Но время – доктор подлый, проходит день за днем
И где-то сердца подле уже горит огнем,
И морщится одежда, и тлеет слегонца:
Растет, растет надежда косичкой мертвеца!
Пускай себе невежда от счастья без ума,
Воскресшая надежда страшней, чем сулема.
Не слышишь грозный хохот глупцов, часов, весов?
О, упаси нас Бог от воскресших мертвецов!
Пусть ты страдал, моята, и с детства экстремал,
А все ж такого яда еще не принимал.
Пусть ты в гнилом товаре и блекл, и переспел,
А все ж в таком зашкваре еще не прокипел.
Прощальное круженье, последняя жена,
Нет в мире униженья, чернее, чем она.
Мольба о хлебной крошке, неистовый обзар,
Поклон тифозной вошке, позор, разор, базар.
Коли, кромсай и режь ту, что гаже всех скорбей!
Воскресшую надежду убей, убей, убей!
Она тебя, как кочет, потопчет пару раз,
Она тебя не хочет, она тебе не даст.
Беги от камнепада. Тверди себе, что стар.
Спаси себя от ада падения в зашквар.
В проклятом прошлом ройся. В ночи считай овец.
И ничего не бойся. Не бойся, что мертвец.
_^_
ШЕКСПИРОВСКИЕ СОНЕТЫ СТИХИЯМ
Еще он ластится и дразнит
Прохладу, мглу, ладонь и взор,
Но искажается и гаснет
В седых углях его узор.
Он пел заносчивым гобоем
В печи, в груди – еще вчера.
И милосердны к нам обоим
Бывали дни и вечера.
А ночи, нет, немилосердны
В чаду листков календаря,
Поскольку были мы усердны,
Себя сжигая и даря.
Уже бесмысленный для нас,
Еще горит. Почти угас.
*
А Тот, ступающий по водам,
Забытый мной незнамо где,
Следит ли он, как год за годом
И я – шагаю по воде?
Когда земля сольется с небом
Так, что до туч достать рукой,
Когда промокнет талым снегом
И станет тёмною рекой,
Я, у Судьбы прося отсрочку
От смерти, боли и беды,
Иду и вброд (всё в одиночку),
И по поверхности воды.
И рыщет огненное око
Из окон, луж и водостока.
*
Так безнадежно, так убого
Уходят силы вникуда.
О, мне бы воздушка немного
Там, где цветочки и вода!
Мой бессловесный аниматор
Укрылся в ворохе бумаг.
О, где ты, где ты, ингалятор,
Мой микродруг, мой макромаг?!
Кружа к небытию в воронке,
Всё можно, каждый знает сам.
И можно скрюченные бронхи
С молитвой, верой, по часам
Чудесным зельем орошать...
А всё же нечем здесь дышать!
*
Из космоса – зеленый кобальт,
Кладовка всех моих утрат.
Но из тебя растет мой тополь,
Тот, что сейчас поливке рад.
Мое крестьянское наследье
В столетних кольцах ДНК
Казнит за то, что в лихолетье
Тебя не трогает рука.
Про честь забывшие иуды,
Презрев родство и естество,
Гребут и нефть, и газ, и руды
С больного чрева твоего.
А мне не надобно руду.
А я солдатиком паду.
_^_
|
