[Оглавление]


Собака Раппопорта



Книга  вторая
СОБАКА  РАППОПОРТА*


* Автору казалось, что в контексте изложенного далее фамилия Раппопорт будет понятна даже младенцу; оказалось, однако, что это не так. Поэтому приходится особо оговорить: имеется в виду недоброй памяти Раппопорт, придумавший знаменитую пробу на содержание алкоголя в крови; этой далеко не достоверной пробой с удовольствием пользовалась милиция и прочие ненавистники человечества.




Часть первая

1

Огромный, похожий на льва проверяющий, явившийся в "Чеховку" незаметно, с черного хода, воспользовавшись собственным ключом, присел на корточки и принюхался. Хрустящие полы его белоснежного халата разметались, как будто скрывали некое нелицеприятное действие. Высокого гостя от санэпидемстанции не ждал никто; обычно о таких посещениях докладывали заблаговременно, передавали эти секретные сведения из уст в уста, готовили столы с закусочкой, писали повсюду аршинными вишневыми буквами "Анолит" и "Пищеблок", да показательно распространяли запахи, для насекомых невыносимые настолько же, насколько и для людей. На сей раз визитер явился без предупреждения: он походил, поглядел, да сразу и склонился над неуместной и посторонней субстанцией.

- Дерьмо, - зловеще проговорил ревизор. Фамилия сего высокого чина была Медовчин, и быть бы ему в звании адмирала, когда бы водились в медицине погоны, лампасы, канты и прочие аксельбанты.

Тут же за дверью ближайшей палаты-люкс не ко времени гавкнуло.

Медовчин медленно выпрямился. Лицо его было изъедено то ли оспинами, то ли какими-то другими ямами и вообще походило на "львиную маску", типичную для прокаженных.

- Как это понимать? - спросил он вкрадчиво.

...В сестринской в это время под управлением старшей сестры Марты Марковны тоже происходило активное обсуждение излюбленной и всегда актуальной темы дерьма. Больница, по мнению Марты Марковны, постепенно богатела, дела шли на лад - как и во всем государстве.

- Уже у некоторых немощных, - напоминала она, - появляются личные ходунки на колесиках и памперсы.

И здесь она плавно перешла от этой ремарки к повестке дня.

Действительно: один такой немощный пациент по вечерам так и выходил из палаты на прогулку, страшно довольный: в памперсах и в ходунках. Больше ничего на нем не было. Разве что тапочки. Но с этими тапочками как раз и вышла показательная история. В палату к тому больному перевели соседа из реанимации, очень интеллигентного человека, который под вечер ему насрал в эти тапочки, в обе.

Тот понес тапочки санитарке. И та их выстирала! замочила в хлорке! вместе замачивали - так в детстве пускают бумажные и берестяные кораблики. Похоже, что в "Чеховке" и вправду намечался неуверенный, робкий гуманизм. Он делал первые шаги, тогда как известно много лечебных учреждений, в которых проситель моментально получил бы этими тапочками по роже.

А насравшего посмотрела невропатолог, Вера Матвеевна. "Что вы мне его показываете? Нормальный же мужик!" "Да он в тапки насрал". "А, ну тогда да, это дело житейское".

- Так что вот, - резюмировала Марта Марковна.

...Покуда в сестринской обсуждали эту острую тему на свой страх и риск, Анастасия Анастасовна, старушка-эпидемиолог, которая все суетилась вокруг санитарного начальника и норовила подсунуть ему новую модель какого-то очистительного шланга, тоже расслышала тявканье, хотя и была туговата на ухо. У нее затряслись руки, а Дмитрий Дмитриевич Николаев, главный врач "Чеховки", решительно шагнул вперед:

- В порядке исключения, Сергей Борисович. Это палата-люкс, расширенного режима - телевизор, отдельный санузел... Мы сделали некоторые поблажки... за больную лично просил начмед.

- Я только передал пожелание, - незамедлительно поправил его сам начмед: новый в "Чеховке" человек, писаный красавец - усатый, плечистый, охочий до женского пола, любитель выпить и сыграть на гитаре. Его только недавно перевели в "Чеховку", и мало кто понимал пока, насколько опасен сей фрукт и вообще - хорош ли он или вовсе дурен. Он сменил Кирилла Ивановича, ветерана "Чеховки", с которым пришлось расстаться по пьяному делу - не то по его собственному, уже легендарному, не то по чужому, то есть пьяному делу тех, кто подписывал приказ, будучи не в себе, в ответ на заявление об уходе, написанное тоже, вероятно, не в себе. Кирилла Ивановича теперь уж не было в живых.

Медовчин подошел к двери и распахнул ее ногой. В угол кровати забилась тщедушная дамочка со следами недавнего гипноза на заплаканном лице; она даже подвернула под себя загипсованную ногу, а в руках держала карликовую собачку, которая моська немедленно затеяла рычать и лаять на величественного ревизора.

- Я ж ему мамочка... он мне сыночек... - расстроенно и жалобно подвывала хозяйка.

Медовчин обернулся к заведующему травмой, Васильеву.

- Что она у вас делает?

- Проживает, товарищ... - Васильев, уже выстоявший на трех операциях, в изнеможении застрял на подобающем обращении. Генерал? Секретарь? Следователь? - В целях психотерапии, для благотворного воздействия на сознание и скорейшего заживления...

- С песиком все понятно. Я про больную спрашиваю, - зашипел ревизор и склонился над ухом Васильева. - Она ненормальная. Ей место не в травматологическом отделении, а в клинике неврозов или вообще в дурдоме. За деньги взяли - палата-люкс, говорите? Прошу пригласить к ней психиатра, пусть осмотрит и напишет официальное заключение.

Тут все замялись. Дмитрий Дмитриевич кашлянул в кулак, Анастасия Анастасовна с преувеличенной сосредоточенностью занялась шлангом, а начмед, звавшийся французской фамилией д'Арсонваль, повелел Васильеву молчать - разумеется, тайным знаком.

Но тот - обычно немногословный - проговорился.

- Видите ли, Сергей Борисович, наш приходящий психиатр - иным не располагаем - Иван Павлович Ватников... он сам того-с... он лег на лечение по причине расстроенных нервов... работа-то сами знаете, какая, с каким контингентом приходится...

Внутри Васильева закипало несвойственное ему бешенство. Он был из тех, кого медленно запрягают, зато потом... И ему не понравилось вырвавшееся у него неожиданное холуйское "того-с". Медовчин обозначился в его уме как фигура недружественная и вредная.

- Понятно, - Медовчин безапелляционно щелкнул себя пальцем по горлу.

Начмед многозначительно промолчал.

- Тоже, небось, у вас приютился, в каком-нибудь люксе?

Всеобщее молчание оказалось красноречивее слов.

- Тогда проводите меня к нему, и мы - если только он еще не нарушил режим и как свинья не напился - совместно решим судьбу этой барышни. Полюбовно. Собаке в отделении не место.

- Он на больничном и не вправе давать заключения...

- Я выпишу его с больничного, если он не даст заключения! - загремел Медовчин.

- Тебя отнимают у мамочки! - взвизгнула пациентка. Глаза у нее налились кровью, волосы встали дыбом.

Не считая нужным ей отвечать, ревизор выплыл в дверной проем. Вышли и остальные; в коридоре вся процессия еще раз задержалась над оскорбительными экскрементами.

- Странно это как-то, - пробормотал Васильев, сдвигая колпак и почесывая в затылке.

- И что же здесь странного? - надменно усмехнулся посланец с далекой санэпидемстанции - такой удаленной, что временами она казалась космической, пересадочным узлом между непохожими цивилизациями, порядок для которых, однако, един и обсуждению не подлежит.

- Больно много дерьма, - объяснил заведующий. - Посмотрите, какая калабаха. Вы же видели собачку - разве в ней этакое поместится? Да она лопнет!

- Голова у вас лопнет, глупостями какими-то забита, - пробормотал Медовчин и разрешил проводить себя ко второму люксу, где медленно, с обострениями и ремиссиями, приходил в себя приходящий психиатр Ватников. Но про дерьмо запомнил - да и не забывал.



2

Уже миновали многие месяцы, оставив события, уложившие Ивана Павловича Ватникова на больничную койку, далеко позади, а он все лежал и никак не мог уцепиться за утраченное душевное равновесие. Оно парило рядышком, на расстоянии вытянутой исхудавшей руки, но стоило протянуть руку, как последнее оборачивалось расстоянием вытянутой реки с неисследованными истоками и страшным устьем. Река впадала в океан помешательства, глубины которого пронизывались то жаркими, то ледяными течениями. Душевное равновесие, когда к нему не тянулось, напоминало воздушный шарик с глупенькой нарисованной бабочкой. Шарик, меняя цвета и форму, висел посреди палаты и напоминал Ивану Павловичу о счастливых временах, когда он прочно стоял на земле и не имел несчастия связаться с доморощенным сыщиком Хомским. Хомский, завсегдатай "Чеховки", был горький пьяница и бомж; за всеми следил, обо всех доносил, все и повсюду вынюхивал, пока не взялся расследовать убийство одного неприятного пациента и мало того - втянул в расследование самого Ватникова, который, напротив, должен был вылечить его, Хомского, от необычной тяги к следственным мероприятиям. В итоге Хомский при загадочных обстоятельствах трагически свалился с больничной крыши и погиб, а у Ивана Павловича, впитавшего детективные умопостроения Хомского, свалилась сама крыша. Его насильно выпроводили в отпуск, приплюсовав какие-то донорские дни и сверхурочные часы, да еще припомнили совместительство и заместительство, но Ватников вернулся из отпуска совсем невменяемым, еще больше больным, чем перед отъездом. Убийство отныне занимало все его мысли, он ничего не понимал, и вот в такие минуты ему являлся в мыслях покойный Хомский: весь искривленный, в обязательной своей кофте, заросший, с лукавинкой в глазах. "А вы, доктор, выпейте, и многое прояснится", - советовал Хомский. Ватников послушно выпивал, и фантазии разрастались; Хомский доказывал ему свою версию случившегося, а дополнительно рассказывал о других, не менее темных и запутанных делах, которые ему и поныне приходится разбирать в потустороннем мире - в чистилище. "Там самое следствие и творится, - внушал вдохновенный Хомский. - Надо же разобрать - кого на Небеса, а кого - в Преисподнюю. Меня зачислили в штат, я теперь в капитанском чине..."

После этого, как было промеж ними заведено, заговаривали о демонах. Ватников рассказывал Хомскому о том, как знаменитому Сведенборгу было открыто, что каждому продукту питания и питья соответствует свой демон. Мясной демон, рыбный демон, пивной демон и так далее.

"Ведь не случайно, - воодушевлялся Иван Павлович, - Светящееся Существо, которое ему явилось, добродушно и с юмором посоветовало: не ешь так много. Да и посты, наверное, церковники придумали неспроста."

Хомский полностью соглашался с Ватниковым и напоминал, что человек состоит из того, что он съедает, полностью обновляясь физически через каждые девять лет. Ему просто больше не из чего состоять.

"Откуда вы это знаете, Хомский? - дивился Ватников. - Ведь вы лицо далекое от медицины..."

Тот уклонялся от прямого ответа и гнул свое: "...А это означает, что все демоны, повелевающие съеденным, тоже никуда не деваются, живут себе. Демон говяжьих сарделек, демон селедки в винном соусе, демон пельменей и Сатана настойки боярышника. Все они поселяются в образовавшемся доме и командуют, требуя, стало быть, то пельменей, то настойки."

Оба надолго задумывались. Бывает же иногда, что человека поражают совершенно обыденные факты. Они, каждый сам про себя, рассуждали: вот идешь ты себе, несешь за горлышко бутылку пятизвездочного коньяка. Он покачивается вне тебя, ты покачиваешься вне его. И неожиданно то, что ты держишь вне себя, сейчас перейдет в тебя и сделается тобой. А ты сделаешься им.Ведь это две разные идеи, два прообраза - до поры неслиянные. Не так ли и все остальное? Фабрика Звезд, честное слово. По их количеству. Она же Звездная пыль. Ах, уже на сапогах...

"Но если так, - взволнованно спрашивал Ватников, - то где же человеческая воля?" На это Хомский снисходительно отвечал, что воля такая существует и даже способна победить демона сосисок. Тому есть примеры - Серафим Саровский, Симеон-столпник... Но перед демонами воды и хлеба она вынуждена склониться.

Однако Ватников сомневался: она ли это? Может быть, склоняется лишь совокупная воля остальных демонов?

Хомский сворачивал разговор, сообщая, что в мире загробном вся эта веселая компания разлетается кто куда, так что к Создателю отправляется непознанный человеками чистый экстракт. И сам, в свою очередь, задавал Ивану Павловичу вопрос: "Стоит ли о нем беспокоиться, об этом экстракте, если его родниковое журчание теряется в демонической многоголосице?"

- Да не может такого быть, - упорствовал Ватников и в сомнении тряс головой.

- А ты еще накати и увидишь, что может быть все, - уговаривал Хомский.

И Ватников накатывал, и пил все больше, постепенно переходя на овсянку - недоброй памяти настойку овса, и еще на боярышник, который в капельных дозах укрепляет сосуды и сердце, а в дозах стаканных - дотла выжигает мозги.

Приходила сестричка Лена, делала Ватникову укол, и Хомский исчезал из головы. Через пару дней насильственной абстиненции болтливый покойник-напарник возвращался, и приходил медбрат Миша, с новым уколом, от которого Хомский либо лопался внутричерепными брызгами, либо ненадолго перемещался вовне и разрастался до колоссальных размеров и занимал собой всю палату, едва оставляя место для Ивана Павловича. Потом Иван Павлович забывал, что Хомский оказывался вовне.

Ватникова жалели. Васильев сочинил ему сложный диагноз: распространенный остеохондроз и спондилоартроз в стадии стойкого обострения с синдромом вегето-сосудистой дистонии и астено-невротическим состоянием на фоне частых синкопе, что позволяло оставить Ивана Павловича в отделении, в палате-люкс для своих. Начмед Кирилл Иванович к тому времени уже не интересовался коммерческими вопросами и вообще ничем не интересовался, а только спал в местах, где застигал его сон, а потому ему было решительно наплевать на то, что роскошная палата простаивает и не приносит доход. Пригласили ворчливую, медленно из ума выживающую Веру Матвеевну - невропатолога. После бесед с Хомским под боярышник и овсянку личность Ивана Павловича изменилась настолько, что это следовало как-то обосновать. Вера Матвеевна обнаружила у Ватникова расхожий диагноз: хроническое поражение головного мозга смешанного генеза - тут тебе и давление, и склеротичные сосуды, и вероятные в детстве травмы черепа, да и водочка, разумеется. Но опытная Вера Матвеевна не стала писать водочку на первом месте, и вышло, что коллеги разумно подстраховались: с такими делами вполне позволительно находиться в отделении общего профиля, то бишь в реабилитационном-травматологическом, и вовсе не обязательно звать санитаров, вязать Ивана Павловича и везти его в другую, страшную больницу с решетками, где Хомского заставят убраться из головы такими жесткими и грубыми методами, что от драгоценной личности Ватникова не останется ничего.

Сейчас Иван Павлович - осунувшийся, заросший, изможденный и опустившийся - лежал на койке и слушал, как маленький телевизор, используя канал Дискавери, рассказывал ему о бригаде чернокожих специалистов-мусорщиков, которые только что расстреляли помойку из хитроумной пушки. Он и помыслить себе не мог, что вот-вот его призовут к освидетельствованию и составлению заключения. Послышался гул, смешавшийся с шарканьем ног; Иван Павлович начал медленно поворачивать голову, чтобы посмотреть, кто пришел, а пришли, как уже окончательно и бесповоротно понятно, санитарный инспектор Медовчин, Васильев, Дмитрий Дмитриевич, д'Арсонваль, и только Анастасия Анастасовна замешкалась, потому что сначала распутался, а после запутался шланг.



3

Можно было и заартачиться Васильеву, и настоять на своем - больной он и есть больной, он недееспособен, а потому не стоит беспокоить Ивана Павловича и обратиться лучше в учреждение, с которым у них заключен договор... но это было чревато высоким гневом, на голову владелицы собаки в угоду вельможному Медовчину могли обрушиться какие угодно диагнозы, а Ватникову все-таки можно было пока еще подмигнуть, намекнуть, он еще оставался своим, увязшим одним сапогом в мире естественной природы... да и сам Ватников, не напиши он Медовчину заключения, мог пострадать, а санитарный лев происходил из военных, ему было достаточно того, что вот перед ним психиатр, специалист, зачисленный в штат; неважно - больной или здоровый, зато обязанный и присягнувший...

Сколько шума из-за несчастного, будь он неладен, куска дерьма в обшарпанном коридоре!

Медовчин остановился посреди палаты, в непосредственной близости от невидимого ему воздушного шарика вменяемости, и доктор Ватников ужасно боялся, что грозный посетитель проткнет эту непрочную сферу откормленным пальцем или слишком сильно дернет за веревочку. Медовчин, остановившись, еще больше возвеличился и надулся, так как был не просто представителем санэпидемстанции, но и занимал видный пост в горздраве, а потому имел право соваться во все, дабы обеспечить Порядок.

- Здравствуйте, - произнес Медовчин с откровенной принужденностью в голосе. - Как вы себя чувствуете?

Ватников беспомощно посмотрел на Васильева. Тот поднял брови и сделал удивленное лицо.

- Ну, довольно прилично, - промямлил Иван Павлович. - Позавтракал вот... каша сегодня удалась.

Медовчин пристально смотрел на Ватникова и ощущал себя затягиваемым в бездонное болото. А ведь ему говорили, его предупреждали остерегаться здешней трясины. Его недавнее намерение освидетельствовать собачницу при содействии Ватникова, перевести ее в дневной стационар и тем избавиться от дерьма в коридоре стало ослабевать, потому что он видел, что ничего же не выйдет, что увязнуть ему тут всему целиком и навсегда, среди бидонов с растворами, в атмосфере безумного климакса с поисками спасения в декоративных собаках... что Ватников напишет что угодно, но это обжалуют, а пациентка отправится, прихвативши собачку, в тот же горздравотдел, как называл его по старой памяти Медовчин - и неизвестно еще, к кому на прием запишется... Что вся эта шобла повязана круговой порукой до последнего санитара и не позволит постороннему человеку хозяйничать в отделении.

Он еще слаб, он еще не укоренился...

Сигнал, однако, поступил, пускай и анонимный. В больнице царит антисанитария, в больнице гадят собаки - а может быть, и не собаки, и в этом он был обязан если не разобраться, то хотя бы отреагировать, не теряя лица. Одновременно укореняясь и прорастая сквозь бетонные перекрытия.

И что там такое сказал заведующий насчет объема фекалий?

- Вас собаки не беспокоят? - спросил он вдруг у Ватникова.

Иван Павлович поморщился.

- Собаки? - переспросил он тихо. - Вы о каких говорите?

Медовчин нетерпеливо топнул ногой.

- Например, о той, которую держит здесь ваша соседка. В нарушение всех правил и норм.

На лице Ватникова наметилась светлая улыбка.

- Ах, эта, - пробормотал он умильно. - Да Господь с вами, кому же она помешает, такая мелкая? Она только сердце радует и душу согревает... Это очень правильно, что разрешили оставить собачку - она ведь и не выходит почти, и не слышно ее, и кушает, как птенчик. В плане психотерапии - очень даже полезно...

Ревизор повернулся, намереваясь покинуть палату.

- Я думал, вы о других толкуете, - сидел и бормотал Иван Павлович.

Тот замер с поднятой ногой.

- О каких других? - осведомился он голосом настолько проникновенным и ужасным, что все, кто его сопровождал, уверились в начале и развитии самого страшного.

Доктор Ватников вскинул голову. В глазах его сверкнул огонь.

- Я - простите, не знаю, как вас звать-величать ("Сергей Борисович", - отрывисто бросил гость) - так вот, Сергей Борисович, здесь каждая - простите за каламбур - собака знает, что по ночам... В общем, это местная легенда, но сложилась она не так давно. Некоторые из наших утверждают, что действительно видят по ночам некую собаку... нет-нет, не ту совсем, на какую вы думаете, наша любимица тут не при чем...

Васильев счел своим долгом вмешаться:

- Это местный фольклор, Сергей Борисович, - заявил он решительно. - Скучно людям сидеть и болеть, они и выдумывают.

- Выдумывают? - улыбнулся Медовчин. - А как же в этом случае кал?

- Какой-такой кал?

- Который на полу кал?

- Кал на полу - результат случайного, досадного недосмотра и стечения форс-мажорных обстоятельств, - пропел Медовчину в ухо Дмитрий Дмитриевич.

Тот, однако, снова принялся за Ватникова, уже понемногу возвращавшегося в прострацию.

- Вы говорите, что утверждают "некоторые из ваших". Кого вы понимаете под "вашими"? Коллег? Или уже пациентов?

"С кем вы, гражданин Ватников?" - читалось в прокурорских глазах ревизора.

- А разве есть разница? - недоуменно спросил Иван Павлович. - Ее и дежурная смена видит, и те, кому не спится... Мельком, урывками видят...

Медовчин вздохнул и пошел к выходу - беседовать с дежурными и лунатиками.

Но удар ему все-таки нанесли.

- Она, говорят, огромная, эта собака, - уточнил ему в спину Ватников. - Ночами воет - ужасно, протяжно, заливается. Она стелется по полу, когда бежит, и у нее пять ног. Спросите кого угодно, и вам ответят, что это чистая правда.



4

Могло подуматься, что Иван Павлович произнес эти страшные слова с придыханием, округляя глаза и привставая с постели, чтобы должным образом напугать собеседника, донести до него невыносимый смысл сказанного. Или, наоборот, сообщил это с нарочитой безучастностью, ибо ужас любит селиться и скрываться в обыденном, неприметном. Или тупо, будучи отравлен лекарствами. А может быть, напряженно, в ожидании мер, которые высокое руководство наконец-то удосужится принять, отреагировав на сигнал столь возмутительного содержания.

Но Ватников и не думал играть на публику. Он донес на собаку, испытывая к дальнейшему известное безразличие, потому что привык. Уже немного нашлось бы в "Чеховке" пациентов, которые ни разу, ни краем глазочка не отследили того самого существа. Это было не так уж и сложно сделать: достаточно выпить, переломаться два дня - и вот она пробегала: то красная, то зеленая, с вывалившимся языком, с огнедышащей пастью, временами - огромная, а временами - как будто и нет. Обычно после первой же стопки она стремительно пряталась за угол и больше уж не выходила.

Впервые об этой собаке Иван Павлович Ватников услышал от своего соседа, калеки на костылях. Палата хотя и считалась люксом, но временами, по требованию момента, в ней ставили вторую койку, и у аристократа появлялась компания для постоянного - подчас изнурительного - общения. Ватников нисколько не возражал против подселения к нему старика Зобова. Зобов утверждал, что некий пес перекусил ему обе ноги, тогда как на деле угодил под каток, укладывавший асфальт: было холодно, озябший Зобов прилег погреться на дымящуюся твердь, и через пятнадцать минут оказался травмирован. Забирать несчастного в психиатрию не хотели, потому что тогда речь о собаке еще не шла; его доставили в "Чеховку", прооперировали; он полежал на общей травме, попил овсянки с боярышником и к моменту реабилитации уже вполне созрел и для собаки, и для всего остального животного мира. О его персоне велись долгие бесплодные переговоры с психиатрическими лечебницами, работники которых увертливы, как ужи, да скользки, да напичканы всяким иезуитством и софизмами, и вдобавок виртуозно владеют искусством еще социалистической демагогии. В итоге Зобов оставался на попечении Васильева. Он бродил и твердил:

- Я, доктор, не какой-нибудь идиот. Меня беспокоит только одно: за мной постоянно ходит собака, но она, конечно, не совсем собака, а наполовину - волк. Ходит, выкапывает крысу и кормит ее. Да вот она и сейчас здесь!

Записной шутник эндокринолог Голицын, услышав эти россказни, мгновенно захохотал и объявил, что ему теперь совершенно понятен смысл сумеречного выражения "между собакой и волком". Дело шло к праздникам, и он добавил еще одно значение: промежуток между двадцать третьим февраля и восьмым марта.

Его угомонили, и он продолжал хлебать свой ординаторский чай, то и дело всхохатывая и пуская сложносоставные пузыри.

Итак, когда свободных коек не осталось, Зобова преспокойно запихнули к Ватникову. Иван Павлович послушно выслушал рассказ про собаку, удивляясь про себя, как это он не успел познакомиться с Зобовым раньше, еще когда работал приходящим психиатром, и не определил его куда положено.

А Зобов уже ежедневно видел эту собаку. Правда, пятая нога отросла у нее сравнительно недавно и нисколько не удивила свидетеля.

- Бродит, бродит ночами, испражняется обильно и звучно, всегда голодна, а пятая конечность у ней болтается, как неприкаянная...

- Что же - и не ступить на нее, на пятую? - спрашивал Ватников для поддержания разговора.

- Не замечал, - и Зобов хмурился.

Однако вскорости ситуация осложнилась. Страшную собаку, которая считалась частной собственностью Зобова, начали видеть другие больные, пока не увидели чуть ли не все. Ватников заламывал руки: ему бы на службу, за письменный стол, в халат, намоленный сотнями странных признаний и угроз, изодранный когтями примерещившихся бесов. Уж он бы разобрался, он бы навел порядок - и в какой же упадок пришла без него некогда милая, славная, невинная "Чеховка"! Но он был бессилен, а замену не присылали из-за того, что он еще не уволился и продолжал числиться в штате. Спустя какое-то время собаку стали замечать не только пациенты, но и отдельные сотрудники - покойный с некоторых пор Кирилл Иванович, к примеру, успел посмотреть. Правда, сама собака несколько изменилась: она уже не кормила мертвую крысу, составлявшую по выкапывании непрерывный числовой ряд, а просто шлялась ночами по отделениям, рычала, пошлепывала по линолеуму пятой ногой. Ее не на шутку боялись и связывали с ней разнообразные пророчества и предания.

То, например, что это призрак собаки Каштанки, ибо больница заслуженно и гордо носила имя Антона Павловича Чехова. Что будто Каштанка - собака не вымышленная и жила в самом деле, а на месте больницы был раньше устроен цирк, а до цирка - кладбище.

Это нисколько не противоречило логике отечественного градостроительства как такового.

Между тем удивляла общность видения, совпадение деталей. Кроме того, ослабевала связь между овсянкой-боярышником и визитом собаки. К Зобову она приходила на второй-третий день отходняка, иногда - в сопровождении зубастых тараканов и пританцовывающих раков, однако с недавних пор необходимый зазор между приемом спиртного и появлением видения исчез без следа. Ночную собаку видели и пьяные, и похмельные; поговаривали, что иные часы ее замечали и отпетые трезвенники, однако это такая трусливая, экзотическая и ненадежная публика, что полагаться на ее отчеты ни в коем случае не следовало.

Но мы увлеклись. Как же, каким же образом отреагировал Иван Павлович на сообщение Медовчина о кале, несоразмерном собаке из соседней палаты? Какой эмоцией он отозвался на это странное несоответствие?

Острым, скоропостижным охотничьим азартом. В глубинах души, давно поруганной и затравленной, запел рожок. Если хорошо присмотреться, то можно было разглядеть, что это трубит, взгромоздившись на мозжечковый намет и созывая охоту, Хомский, одетый в замшевую куртку и тирольскую шляпу с липовым фазаньим пером.



5

Дмитрий Дмитриевич Николаев, главный врач "Чеховки", не успел удержать Ватникова от неосмотрительного замечания. Лицо Медовчина даже переменилось, настолько сильны в нем сделались презрение и отвращение, и даже оспины не помешали, а как-то особенно обозначились-выделились: дескать, они уродливы, разумеется, и, в отличие от шрамов, не украшают мужчину, но состояние, позволяющее созерцать пятиногих собак, еще более прискорбно и неприлично; на его фоне померкнут не только оспины, но и чумные бубоны.

Ревизор испытал настойчивое желание выйти за тесные рамки санитарии и пристально воззрился на Николаева.

- Я удивлен, Дмитрий Дмитриевич, - сказал он размеренно. - Что происходит в вашем стационаре? По коридорам разбросано, простите, говно, а пациенты поголовно пьянствуют и активно галлюцинируют? Не мне решать такие вопросы, но в подобных случаях встает вопрос о служебном несоответствии...

В его словах отчетливо ощущалось пропущенное "пока" - "пока не ему решать". Черт его знает, почему, но Медовчину вдруг отчаянно захотелось остаться в "Чеховке". Оседлать ее и взять под контроль. Ему снова вспомнились предупреждения знающих людей о местных болотах и трясинах, но страхи эти все больше казались пришельцу надуманными. Обычное разгильдяйство...

- Проблема преувеличена, Сергей Борисович, - голос Николаева дрогнул. - Я покажу вам отчетность... мы проведем зачет среди среднего персонала на тему асептики и антисептики... создается впечатление, что кто-то сознательно стремится очернить руководство больницы.

Ба-бах!.. Голова Ватникова раскололась: это выстрелил внутренний Хомский. О Ватникове забыли и разговаривали при нем, а он внимательно слушал. Подстреленным вальдшнепом Иван Павлович повалился на койку и озабоченно замычал.

К нему метнулся д'Арсонваль, но Васильев опередил начмеда и принял череп Ватникова в заботливые, почти материнские руки:

- Иван Павлович! Что с вами, вам плохо?

Речь Николаева скомкалась и замерла сама по себе. Медовчин стоял и мрачно смотрел через плечо на суету вокруг Ватникова. Психиатр вяло взмахнул кистью, будто намеревался ударить по невидимым клавишам.

- Ничего особенного. Зауряднейшая головная боль, она сейчас пройдет.

Васильев выпрямился и крикнул:

- Оксана! Быстренько принеси анальгину!

Медовчин не сдержался:

- Каменный век, куда ни сунься! Анальгином давно не лечат, он запрещен в Европе, он дает опаснейшие осложнения...

Заведующий вызывающе развел руками:

- Чем богаты, тем и рады... - И не сдержался, осклабился: - Вы - терапевт? Фармаколог? Изволили заканчивать сангиг?

Медовчин покраснел. В медицинской среде доктора, обучавшиеся в санитарно-гигиенических институтах, в полушутку считались врачами второго сорта, хотя выучивались на тех же хирургов, неврологов и окулистов.

Примчалась сдобная, как будто только что из печи, Оксана; Ивану Павловичу сделали укол, но Хомский торжествовал победу. Через него Ватников уловил нечто, еще не понимая толком - что именно: сознательно очернить. Из этого вытекало наличие умысла - злого или благого, в этом еще предстояло разобраться. И вытекало еще одно странное соображение: собака! Иван Павлович, смирившийся со своим положением-состоянием, считал ее галлюцинацией, карой небес. Он где-то когда-то, очень давно, читал криминальный роман о чудовищной собаке, бездумно служившей черному замыслу - возможно, что и эта, что о пяти ногах, не плод разбуженного овсянкой воображения, но реальное существо; тем более, оно оставляет после себя экскременты. Тогда почему оно здесь, откуда приходит и куда уходит?

Хомский довольно посмеивался, над нацеленным в небеса ружейным стволом кружился сизый дымок. Приклад утопал в болотистой кочке.

Ватников проводил посетителей взглядом, но уже не думал о них. Он выстраивал версии, но его воображаемое ружьишко, в отличие от пристрелянной двустволки Хомского, лупило в "молоко" за неимением четких целей. Мысли путались: реальная галлюцинация или галлюцинаторная реальность?

Он пришел к единственному решению: придется хорошенько порасспросить Зобова, когда тот окажется достаточно вменяемым: на полпути из ниоткуда в никуда. Зобов приковылял уже изрядно поддатым, и только рычал и ворчал что-то нечленораздельное и неодобрительное. Он завалился спать, и Ватников вознамерился побеседовать с ним поутру. Он даже, скрепя сердце, отказался от вечернего флакона овсянки: оставил его Зобову на опохмелку, для разговорчивости.

Их разговор, к сожалению, не состоялся, потому что рано утром Зобов был найден лежащим на полу в отделении физиотерапии, мертвым.



6

Зобова нашла алкогольная бабушка, которая спозаранку забрела в физиотерапевтическое отделение, чтобы быть первой в очереди на процедуру горного воздуха. Чем дышали пациенты "Чеховки" на самом деле, никто не знал, но всем это мероприятие помогало, прямо пропорционально возрасту.

Это была та самая алкогольная бабушка, которую читатель, возможно, помнит из первой истории о Хомском и Ватникове, когда эта женщина выла и стонала в коридоре, пытаясь расчесать себе ногу и освободиться из аппарата Илизарова: перелом был сложный. Ее, как опять-таки помнит читатель, с большим трудом перевели в заведение, где ей по образу жизни и мыслей было самое место, но там произошло небольшое чудо: бабушка мобилизовалась, собралась с иммунными силами, синтезировала в себе необходимое количество белка и поправилась. Нога у нее зажила совершенно, но в заведение ее перевели и держали, конечно, не из-за ноги, а по другой причине. Режим соблюдали строгий, но не особенно, не вплотную приближенный к тюремному, а старики на самом склоне лет нередко обнаруживают склонность к бродяжничеству, для этого придумали даже специальное слово: дромомания. И бабушка просто сбежала из заведения, ушла, и никто не понимал - как. Оковы упали, темница рухнула, и возле самого входа сидела на ящике из-под картошки пригорюнившаяся свобода.

Бабушка немедленно восстановила былую житейскую активность и села в троллейбус. Там она пустилась в монолог:

- Я-то этого парня хорошо знаю, а его никто не знает, а я хорошо знаю. Прямо нечистый как прилип, так и не отцепится. Лицевой счет за электроэнергию пусть лично мне в руки приносят, а не присылают откуда-то. Что за баба такая взялась? Откуда она? Она-то у меня тряпки и ворует, Димка глупый был, но теперь поумнел, надо бы ему этими тряпками всю рожу...

Пассажиры темнели лицами и зажимали носы; бабушка беззаботно несла себе ерунду о вороватой женщине, сожительнице Димки - да ведь и с Генкой она жила, змеюжина, и еще к ней ходил майор, в пятидесятые годы...

Бабушка благополучно доехала до кольца и начала новый круг. Этого билетерша уже не стерпела; завязалась жестокая свара, ибо у бабушки не нашлось, ясное дело, ни денег, ни документов, ни даже проездной карточки, что вообще не лезло ни в какие ворота. Ее стали бережно выпроваживать; к сожалению, троллейбус еще не завершил торможение, когда она ступила на тротуар, и ее многострадальная нога немедленно переломилась во всех прежних местах, прямо по костным мозолям. О невозможности чего не раз напоминала отечественная и зарубежная травматологическая наука. А потому ее доставили в "Чеховку", где повторилось все, как встарь: острое отделение с операцией, реабилитационное отделение Васильева, физиотерапия... Бабуля, как и все, попивала тайком и в открытую, слыла активной свидетельницей пятиногой собаки, но шла на поправку быстрее, чем в прошлый раз, и вот уже не только лежала и выла - ковыляла в своем аппарате, посещала разнообразных специалистов, которые спешили назначить ей какие-нибудь безобидные и ни к чему не обязывающие процедуры.

И вот она наткнулась на старого Зобова, которого сразу признала и ни на секунду не усомнилась, что он попросту пьян. Она ударила его клюкой и толкнула ногой, заключенной в железные кольца со спицами.

- На завтрак пора! - заорала бабушка.

Зобов не шевельнулся, и она начала сомневаться в достоверности обстановки. Зобов ли это? Да нет же, это Димка! Димкина сука довела-таки мужика до цугундера! Но откуда же в "Чеховке" взяться Димке? Да оттуда же, откуда берутся все... Бабушка окрепла настолько, что управилась с мертвым телом, перевернула его на спину: нет, это все-таки Зобов - но почему же он так странно молчит?

Она заползла в первый попавшийся кабинет и нажаловалась на неподвижного, имея в душе тревогу и страх. Пустынное отделение вдруг забелело халатами, и кто-то могущественный властно распорядился: ничего не трогать! Командный голос д'Арсонваля узнали все.

Красавец-начмед склонился над трупом и медленно обошел его, потом приказал включить дополнительное освещение. Коридор еще не успели вымыть, и можно было рассчитывать на следы. Явился Николаев; он взялся за сердце, когда до него дошло, что случилось.

- Милицию надо, - сказал д'Арсонваль.

Но Дмитрий Дмитриевич резко воспротивился этому. Он хорошо помнил убийство, которое милиция уже расследовала в "Чеховке", и опыт общения с ней ему чрезвычайно не понравился. От тюрьмы да от сумы не зарекайся, но Николаев зарекся: пускай вся больница провалится в тартарары, но следственных действий на ее территории больше не будет.

- С какой же это радости? - зашипел он змеей. - Это не старинный зал, где развратные аристократы собрались, чтобы совершить убийство! Это больница, место смертное! Вы посмотрите на его синие губы, да и вообще... Столько пить, сколько он пил - я удивляюсь, как он вообще жил... В морг его, да немедленно вскрыть!

Д'Арсонваль почтительно поклонился и снял трубку местного телефона. Но прежде предупредил:

- Возможно, старик разбил себе голову, а это травма, тут без милиции не обойдемся...

- Возможно! - вспылил Николаев. - Потом мне скажут: полы плохо моешь, не вытирают их у тебя, люди бьются головами! Нет, пусть сначала найдут у него инфаркт или инсульт, а потому уж напишем: старику стало плохо, он упал и ударился головой... Такая последовательность, и никакая иначе. Вы разве ребенок, что мне учить вас приходится? Первый год в практической медицине? - На этих словах Дмитрий Дмитриевич почему-то осекся.

Начмед поклонился вторично.



7

Несчастье, приключившееся с Зобовым, переполошило больницу. Половина пациентов отчиталась в том, что видела пусть не собаку, но ее тень, и ощутила зловонное дуновение, вызванное вращением ее хвоста; действительно - обнаружился очередной кал, на сей раз в святая святых - аптеке, опять-таки на полу, и целая куча. Незамедлительно прозвучал очередной анонимный сигнал, и вот уже Николаев битый час заседал в своем кабинете с вновь прибывшим Медовчиным, плотно притворив двери, а секретарша не пускала к ним никого.

Дмитрий Дмитриевич виртуозно защищался и рассказывал разные случаи, намекая Медовчину, что за всем уследить нельзя, и что бывают обстоятельства... Не так давно он, Николаев, персонально явился в реанимацию и накинулся на санитарку: что за срач? Совсем потеряли совесть? Под окнами прокладки валяются в неимоверном количестве - позор!

Санитарка, по словам Дмитрия Дмитриевича, подбоченилась и начала орать:

- Да какие у нас прокладки? У нас все в памперсах лежат!

- Вы знаете, - втолковывал Николаев Медовчину, заговаривая ему зубы своими прокладками, - она-таки убедила меня, в реанимации нет ни одной женщины с исправным циклом. И что все эти прокладки нанесло ветром, с гинекологии, с пятого этажа.

Медовчин слушал, и на его выщербленно-вылущенном лице читалось глубокое отвращение. Между тем, Николаев рассказывал ему сущую правду. На ту сторону, куда нездоровыми голубями слетелись прокладки, выходило только одно реанимационное окно, и палата тоже была одна, и больная лежала - одна. Очередная старуха.

Она лежала в этой реанимации очень давно. За нее платили родственники, вот она и лежала. Расхаживала с папиросой и не знала горя.

- И срет, - взволнованно и проникновенно жаловался Дмитрий Дмитриевич, - непосредственно в мусорное ведро, которое возле дверей. Больше некому. Сначала многие удивлялись, когда туда заглядывали: откуда? и туалет же рядом. Но потом перестали и удивляться, и интересоваться...

Главный врач почему-то решил, что эти бытовые откровения помогут ему завоевать расположение ревизора. Однако он жестоко ошибся: Медовчин еще прочнее убедился в обоснованности своих намерений взять "Чеховку" в оборот.

Они просидели с Николаевым еще долго, а по "Чеховке" расползались новые лечебно-профилактические будни.

Когда утренние процедуры были в полном разгаре, вскрылась новая беда: исчезла собачонка - та самая, которую поначалу заподозрили в осквернении больничного коридора. Чтобы не слышать плача, стенаний и угроз ее хозяйки, Ватников улегся ничком, втиснул лицо в подушку, а другой подушкой, уже без наволочки, взятой с осиротевшей постели Зобова, накрыл себе голову. Ему было отчаянно душно и мерзко, но он терпел, да спасало еще и выработанное со временем равнодушие к себе и миру.

Из палаты доносились глухие удары: "мамочка" колотила загипсованной ногой по койке, и все уже понимали, что обычными "капельками", от которых она была без ума, беде не поможешь: Миша, засучив рукава, насасывал в процедурной аминазин, а Васильев отдал команду готовить операционную, потому что удары не прекращались и становились все более зловещими; от этих ритмичных, губительных звуков мужчина, лежавший через палату и неоднократно пересекавшийся с пятиногой собакой, неожиданно вывернул лампочку, сунул ее в рот и встал, широко разведя руки - для лучшего приема, как он объяснил, космических сигналов.

Работа отделения была наполовину парализована: оно, обычно довольно тихое, жужжало и шелестело, занимаясь поисками собачки, извлечением лампочки, обездвиживанием мамочки и прочими вещами, не входящими в перечень основных должностных обязанностей его сотрудников; не успела суматоха улечься, как грянула третья - и на сей раз по-настоящему жуткая новость - трагической, скоропостижной смертью скончался старейший врач больницы, живая легенда, полуживая история, именно - профессор Рауш-Дедушкин.

Смерть настигла его по пути в больничную библиотеку, располагавшуюся почему-то в подвале; туда ходили редко и неохотно, и только профессор, как будто повиновавшийся программе, встроенной в головы всем академикам и профессорам еще в материнской утробе, исправно таскался туда изо дня в день; Рауш-Дедушкина обнаружили лежащим на ступеньках, с задранными ногами и халатом, съехавшим вниз, до самой седой бороды. Честь этого открытия принадлежала на сей раз начмеду лично, и понятливый д'Арсонваль, памятуя о запрете Николаева вызывать в очевидных случаях милицию - а данный случай, по причине возраста покойного, тоже вполне подпадал под категорию очевидных, - направился прямо к главному врачу. Николаев только-только распрощался с Медовчиным, выдержав очередной бой за гигиену; ревизор ушел мрачнее тучи, грозя учреждению нешуточными санкциями.

Дмитрий Дмитриевич, снявши халат и пиджак, сидел за столом и наливал себе коньяку.

- Простите, Дмитрий Дмитриевич, - начмед прищелкнул каблуками.

"Он вроде бы из военных", - рассеянно подумал Николаев, удивляясь, каким-таким бесом начмеду удается сочетать атлетизм и угодливую подвижность фигуры.

- Что? - сердито спросил Николаев, опрокидывая рюмку. - Садитесь, присоединяйтесь... Надеюсь, у нас больше нигде не насрали? В горздраве считают, что я открыл здесь платный нужник... Купаюсь в золоте в прямом и переносном смысле.

- Все гораздо хуже, Дмитрий Дмитриевич. Мы лишились профессора. По-видимому, он поскользнулся на лестнице и сломал себе шею. Или, если вам будет угодно для отчетности, сначала сломал себе шею, и уж поэтому упал...

Главврач начал медленно подниматься из-за стола. Д'Арсонваль наблюдал за ним, не упуская ни одного движения. Он прикусил язык, сообразив, что наболтал лишнее.

Поднявшись, Николаев стал столь же медленно опускаться обратно. Начмед предупредительно взялся за бутылку, и Дмитрий Дмитриевич не нашел в себе сил согласно кивнуть, он только зыркнул глазами.

- Ему сейчас делают искусственное дыхание в рот и везут в реанимацию, но без толку, боюсь, - продолжил рассказывать д'Арсонваль. - Случай, по-видимому, снова не криминальный, я посмотрел вокруг, пошарил - чисто... Библиотекарша ничего не слышала...

- Она глухая, - прохрипел Николаев. - И как вы узнали? Я ее уволил. Библиотека уже давно не работает, она закрыта... чего его туда понесло?

- Вы не дали мне договорить, - обиделся д'Арсонваль. - Я и хотел сказать, что она не слышала, коли ее там не было, хотя я стучал и стучал... я новый здесь человек, откуда мне знать такие тонкости - открыто, закрыто...

Между тем несчастного и уже совершенно бездыханного Рауш-Дедушкина привезли в реанимацию и уложили в палату к хронической бабушке, на которую недавно сетовал Николаев, когда распинался перед Медовчиным. Привезли понапрасну, но этого требовал статус покойного, он должен был хотя бы немного, пусть полчаса, но полежать в реанимации.



8

Патологоанатом Величко широко отступил от секционного стола и барским жестом пригласил собравшихся к распоротому трупу, как приглашают к богатому столу. От плешивого, гололицего, карликового ростом Величко по долгу профессии разило спиртом - это было так естественно и по делу, что даже не чувствовалось и уж тем более не осуждалось.

Эта была жуткая фигура; он редко вылезал из своего флигеля, где упорно продолжал именовать своих подопечных пациентами и в диких, нескончаемых беседах с ними тет-а-тет, в которых - естественно - солировал, обращался к ним по имени-отчеству; иногда забывал его, тянул озадаченное "ээээээ....", отходил от стола, не выпуская ножа, справлялся в истории болезни и продолжал: "Ах, ну да, Анатолий Лазаревич, мы с вами остановились на состоянии вашей гортани..." Величко заводил руку в грудную клетку и быстрым движением вырывал гортань вместе с глоткой и языком, и его мастерству позавидовал бы сам шестикрылый серафим. Иногда он переодевался в чистый халат и обходил разнообразные отделения, рассеянно кивая и улыбаясь больным, которые, видя незнакомого доктора, почтительно здоровались с ним и не знали, кто он такой и зачем пришел, а пришел он единственно с тем, чтобы взять под ручку заведующего и прогуляться по палатам в поисках странных и безнадежных, интересных случаев, кандидатов. Это был леденящий душу аналог отборочной комиссии, которая проводилась в больнице еженедельно для плановых больных, которых ставили в очередь на госпитализацию. Величко рисовал себе в уме иную очередь, стоящим в которой нередко удается поменяться местами и не иметь при этом друг к другу никаких претензий.

Зобов, распростертый на столе, несколько изменился по сравнению со вчерашним днем, когда он еще живой и сравнительной здоровый шел подышать предположительно горным воздухом. Он выпрямился, вытянулся, одновременно умудрившись уменьшиться, и полностью раскрылся во внутреннем отношении, до самого позвоночника; между распахнутыми ребрами были напиханы тряпки. Лица у Зобова не было, оно, содранное в тряпочку и скомканное, спускалось на грудь, словно маленький фартук. На месте лица краснела оголенная, вишневого цвета лобная кость, побивавшая своей внушительностью другие лицевые кости, помельче.

- Причина смерти - инсульт, - бесцветным голосом объявил Величко. - Пациент - хронический алкоголик, сосуды девственно чисты. Вот очаг кровоизлияния...

Он придвинул поднос, где лежал мозг, аккуратно нарезанный ровными ломтями.

- Внешние повреждения? - спросил Васильев. - Травмы?... - Он помедлил. - Укусы?...

Николаев, никогда не ходивший на вскрытия, однако нынче явившийся, к столу не пошел, и всю беседу простоял в углу, дыша себе в кулак.

- Вы о собачке? - вздохнул Величко, теребя вафельное полотенце. - И вы туда же? Воистину - собака Раппопорта, как одноименная проба. Новый способ проверки на алкоголь. Видел собачку - дело ясное... Нет, уважаемый коллега, я не нашел никаких следов животного насилия. Он умер от кровоизлияния в мозг, умер мгновенно. Нам всем можно пожелать такой смерти.

Глядя на Зобова, Васильев позволил себе не согласиться с пожеланием Величко.

- Дайте спирту, - попросил заведующий.

Величко охотно наполнил ему мензурку.

- Давно на вскрытии не были? - спросил он с некоторым удивлением. - На моей памяти - не далее, как третьего дня.

Васильев выпил спирт, утерся рукавом и сдавленно произнес:

- Сейчас к вам привезут нашего профессора... Рауш-Дедушкина. Его нашли мертвым на лестнице, которая ведет в библиотеку. Место пустынное, смерть внезапная...

Величко задумчиво кивнул:

- Я понимаю. Глядя на это, - он кинул на Зобова, уже не называя того по имени-отчеству, - вы представляете себе профессора. Но это жизнь, дорогой коллега. Это жизнь.

- Я хочу, - подал голос Дмитрий Дмитриевич, не отвечая на полуфилософские сентенции Величко, - чтобы вы исследовали профессора максимально тщательно. Все на тот же предмет: травмы, ссадины, ушибы... укусы.

Патологоанатом пожал сутулыми плечами:

- Ссадины весьма вероятны... ведь вы утверждаете, что его обнаружили на лестнице - старик упал и непременно расшибся...

- Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, - оборвал его Николаев. Не в его правилах было так резко разговаривать с патологоанатомом - милейшим и добрейшим человеком в миру, но он ничего не мог с собой поделать.

Величко мелко закивал:

- Да-да, коллега. Совпадения всегда настораживают. Я выложусь до конца, я прибегну к микроскопии, если угодно... впрочем - микроскопии чего? - Он уже не обращал внимания на Николаева и сосредоточенно беседовал сам с собой, периодически обращаясь к себе по имени-отчеству. Он обожал микроскопию.



9

Начмед д'Арсонваль любил заметить к слову и не к слову, что его фамилия не случайна, что он потомок "того самого" - и он подмигивал, намекая тем самым, что и сама его работа в медицине не случайна, что в нем орудуют особые гены, ответственные за наклонности к врачеванию, а потому начмед заведомо отмечен некой тайной печатью приобщенности, знания, мастерства; что он - лекарь от Бога. Он имел в виду, что по какой-то линии происходит от знаменитого французского физиолога Жака Арсена д'Арсонваля, работавшего в девятнадцатом и двадцатом столетиях и самую малость не дотянувшего до векового возраста; на исходе девятнадцатого века сей многомудрый муж исследовал воздействие на человеческий организм тока высокой частоты и предложил соответствующий метод лечения, который и получил в физиотерапии название "дарсонвализация".

Физиотерапевт Леонид Нилыч терпеть не мог д'Арсонваля, считая, что тот исподволь захватывает власть над всей физиотерапией, пользуясь выгодными родственными связями; ему не приходило в голову, что начмед и без того властен не только над физиотерапией, но и над всеми остальными отделениями. Леонид Нилыч доходил в своей неприязни до того, что старался не назначать процедуру дарсонвализации пациентам, но это, казалось, нисколько им не вредило: есть ли процедура дарсонвализации, нет ее - все едино, и с этим высокочастотным током еще предстоит хорошенько разобраться. Однако назначать все-таки приходилось, потому что процедура - по причине своей полной безобидности - была включена в перечень реабилитационных мероприятий почти при любых заболеваниях. Докучливых и вредных клиентов, которым всегда было мало лекарств и внимания, всенепременно направляли к Леониду Нилычу, чтобы тот прописал им что-нибудь бесполезное и звучное. Дарсонвализация звучала отменно, и люди уходили довольными, поздоровевшими.

Д'Арсонваль разительно отличался от своего предшественника, покойного начмеда Кирилла Иваныча. Ему до всего было дело, он всюду носился, всюду совал свой нос - красивый, с горбинкой, и в самом деле какой-то французский. Собачья напасть и смерть двух столь непохожих людей - бесправного и всемогущего - заставили его развить невиданную активность. Он только и знал, что разговаривать о собаках, лестницах, горном воздухе, собачьем дерьме, добавочных ногах и овсянке.

- Я вижу во всем этом недобрый умысел, - многозначительно подытоживал он, заканчивая разговор с Николаевым, например, или с Голицыным, или с зачастившим в "Чеховку" Медовчиным, или даже Клавдией Ивановной Раззявиной, гастроэнтерологом, которая жила своей пресноводной жизнью и нисколько не сокрушалась по поводу того же дерьма, которое находили все чаще. Неуловимая собака успевала нагадить то в одном отделении, то в другом, то в приемном покое, то на пищеблоке, то в гнойной перевязочной, то даже в чистой. Над Николаевым всерьез начинали сгущаться тучи: Медовчин появлялся уже не один, а в сопровождении мрачных спутников с гигиеническими приборами для замеров, заборов и проб. Дмитрия Дмитриевича задергали постоянными вызовами в горздрав, и он уже схлопотал одно предупреждение. Предупредили, что накажут сразу за все - за пьянство с галлюцинациями, за разведение живности, особенно расположенной гадить; за плохое освещение на лестницах, за отсутствие медсестер на постах. Николаев пил мертвую и еле держался на ногах, силы его были на исходе.

Намереваясь довести задуманное до конца, д'Арсонваль припомнил легендарную историю двух сыщиков, не так еще давно учинивших странное следствие по поводу убийства скандального больного - там, помнится, тоже были какие-то блатные отношения, взятки; больной был здоров, и Николаев положил его к Васильеву, чтобы спрятать от военкомата... Лыко в строку, одно к одному! Один из сыщиков, полоумный пьяница Хомский погиб, сорвавшись с крыши, однако был жив его дипломированный коллега, и можно было если не заручиться его поддержкой, то хотя бы вытянуть из него, подружившись, какие-нибудь важные сведения. Д'Арсонваль вошел в палату Ватникова с глубоким участием на породистом, загорелом лице. Ватников ждал чего-то подобного; внутренний Хомский являлся ему регулярно и предупреждал, что об Иване Павловиче рано или поздно вспомнят, ибо творится темное, злое дело.

- Здравствуйте, Иван Павлович, - начмед присел не на стул, а на краешек кровати, обозначая предельную откровенность и неприятие официоза. - Вы уже давно у нас лежите - как вы себя чувствуете, какие появились сдвиги?

Ватников обреченно усмехнулся:

- Намекаете, что я залежался? На выписку готовите? Я готов...

Д'Арсонваль протестующе замахал руками:

- И думать не думайте! Вы наш человек, мы вас не бросим в беде - будете лежать, сколько понадобится.

- Это хорошо, - и Ватников снова усмехнулся, еще печальнее, чем в первый раз.

- Без соседа не скучаете? - Начмед кивнул на койку Зобова, где громоздился скатанный в рулон полосатый, в пятнах, матрас.

- Конченый человек, но дед был милый, не злой.

- Вот именно. Милые, добрые люди скоропостижно погибают... вы слышали о нашем профессоре?

- Разумеется, - кивнул Ватников, украдкой изучая д'Арсонваля.

- Это я его нашел, - признался начмед.

- Вот как? - Иван Павлович, казалось, не проявил к этому обстоятельству ни малейшего интереса.

- И Зобова тоже - ну, не первым, но осматривал место в числе первых.

- Вы расторопны.

- А вы будто бы и не любопытны, - д'Арсонваль шутливо погрозил ему пальцем. - Скажете, что вас и легенда о здешней Каштанке не интересует?

- Любителей сказок может заинтересовать, - Ватников демонстративно вытянулся на постели и заложил руки за голову. Он слышал уже и про цирк, и про кладбище.

Начмед помолчал. Потом, чуть передернувшись, глухо бросил:

- Я видел там следы. И в первый раз, и во второй.

- Вот как? - В глазах Ватникова сверкнул огонек. - И какие же - мужские или женские?

Д'Арсонваль придвинулся к нему вплотную:

- Иван Павлович, это были отпечатки лап пятиногой собаки.



10

Внутренний Хомский разрядил оба ствола, и у Ивана Павловича заложило в ушах.

- Вы сами их видели? - быстро спросил он начмеда.

Тот серьезно кивнул.

- Сам. Собака, по-видимому, побывала на улице - пришла оттуда, отпечатки были довольно грязные. Я разглядел и следы самого Зобова. У него были повреждены ноги, но расстояние между его следами вдруг резко увеличилось.

Ватников сел и взялся за виски.

- Так, - сказал он, не находя нужных слов. И обратился к Хомскому, который сидел себе на мозжечковом намете, свесив ноги в больничных тапках: "Почему ты не скажешь мне всего напрямую, Хомский? Ведь ты знаешь все?"

"Многое ведаю, - согласился Хомский, - но уста мои на замке."

"Тогда намекни, - взмолился Иван Павлович, - дай подсказку!"

Д'Арсонваль, склонив голову на плечо, наблюдал за Ватниковым, понимая, что тот занимается серьезным и почетным умственным трудом.

Молчание длилось довольно долго, потом Хомский прохрипел:

"Сходи на задний двор и погляди там. Сходи, погляди. Покружись там, порыскай".

"И это все? А что дальше? Что мне искать на заднем дворе?"

"Пока это все. Терпи - скажу больше, если будет дозволено. На заднем дворе не искать ничего, тебя самого найдут".

"Но кто?"

Хомский замолчал окончательно; он даже встал и повернулся спиной, выказывая откровенное неуважение корковым структурам мозга, ответственным за интеллектуальную деятельность.

Доктор Ватников перевел дыхание и посмотрел на д'Арсонваля.

- Выпить не желаете? - осведомился начмед.

Психиатр лишился дара речи.

- Не кривляйтесь, - и начмед, в свою очередь, скривился сам. - Здесь пьют все, и вы тоже пьете. Я просто жалею вас, я знаю, что вы стеснены в средствах. Вы все равно будете пить - со мной или без меня. Я угощу вас приличным напитком, а не овсянкой и не боярышником, которыми вы выжигаете себе паренхиматозные органы. Сколько килограммов вы сбросили на этих пузырьках, Иван Павлович? Восьемь? - У начмеда неожиданно проявился французский акцент. - Двенадцать? Я не имел удовольствия знать вас прежде, но выглядите вы неважнецки.

Ватников, немного подумав, не стал возражать:

- Плесните, - разрешил он осторожно.

Д'Арсонваль достал из кармана халата плоскую фляжку с водкой настолько знаменитой, что делать ей здесь рекламу нет никакой нужды. Он налил Ватникову половину железной кружки, но сам наотрез отказался, ссылаясь на совещание.

- Не у нас совещание, не в "Чеховке", - уточнил он, так как Иван Павлович, конечно, не хуже других знал, что перед Николаевым с недавних пор дозволялось появляться в каком угодно виде и совещаться тоже о чем угодно. Главврач стремительно терял контакт с действительностью.

- Выездное? - Иван Павлович понюхал обломок печенья.

- Именно так. Слушайте дальше, Иван Павлович. Такие же следы - ну, не совсем, но похожие - я обнаружил на лестнице. Рауш-Дедушкин не шел в библиотеку, он стоял там, на ступенях, в полумраке, и ждал кого-то.

- Почему вы так думаете?

- Потому что пепел дважды упал с его сигареты.

"Именно такой помощник нам и нужен", - пробурчал Хомский, и эти слова эхом разнеслись по мозговым полушариям Ватникова, запрыгали шариками, заиграли весенними красками.

- А потом?

- Потом? Потом мне показалось, что он стал двигаться на цыпочках. Но это, - и здесь д'Арсонваль виновато вздохнул, - конечно же, было полнейшим идиотизмом с моей стороны - так считать.

- Конечно. Извините, - спохватился Ватников.

- Пустяки. Вы догадались?

- Конечно. Он бежал со всех ног, он спасался, и у него не выдержало сердце. На вскрытии нашли инфаркт? Или инсульт?

Начмед кивнул:

- Инфаркт. Обширный, с переходом на заднюю стенку. Бедняга много курил.

- А собачьи следы? Вы их видели?

- Видел, - мрачно ответил начмед. - Вы не находите, что этих следов слишком много - я имею в виду последствия природных отправлений? Больница перегружена собачьим дерьмом, комиссия следует за комиссией, но собаку не видит никто.

"Ба-бах!" - это выстрелил Хомский, и Ватникова осенило.

- Собаку не ловит никто потому, что каждый думает, будто она ему кажется. К чему же ее ловить?



11

Д'Арсонваль глубоко задумался.

- А ведь вы правы, - молвил он с неожиданной почтительностью. - Мне кажется, что лечение определенно идет на пользу вашему мозгу.

"Угу", - язвительно засмеялся Хомский, засевший где-то в задней черепной ямке.

- Буду с вами откровенен, - решился начмед. - Я разговариваю с вами лишь потому, что вы в свое время занимались расследованием убийства. Убили человека, которого положили в больницу по распоряжению Дмитрия Дмитриевича. С этой госпитализацией не все гладко. Этого человека искали - по словам Николаева, работники военкомата. А если нет? Если его искал - и нашел - кто-то другой? И Николаеву известно об этом деле намного больше, чем он говорит?

Иван Павлович уставился в пол.

- Дело давнее, - пробормотал он. - Не хочу его ворошить. И я не вижу связи между делом тем и делами нынешними.

- И я не вижу, - с готовностью подхватил д'Арсонваль. - Но она не исключена. Ведь правда? Вы не можете ее исключить?

Ватникову отчаянно хотелось сказать, что подобную связь можно исключить если не на сто, то на двести процентов, но он не хотел терять наладившейся связи с начмедом и так вот сразу разочаровывать его. Ему показалось, что правильнее будет выгадать время.

- У меня разболелась голова, - пожаловался он с напускной стеснительностью: негоже врачу сетовать на свои болячки. - Извините.

Начмед мгновенно оказался на ногах.

- Нет, Иван Павлович, это вы простите меня. Это я растревожил вас, напомнил о неприятных вещах. Отдыхайте, прошу вас.

- Я лучше пройдусь, - возразил ему Ватников. - Чуть погодя. Это освежает и укрепляет.

- Тоже дело! - одобрительно воскликнул д'Арсонваль. - Чем залеживаться, всегда лучше прогуляться. Погодка радует - спасибо Господу хотя бы за это... Ну, всего вам доброго. Мы ведь вернемся к нашему разговору, когда у вас возобновится такое желание, да?

- Непременно, - заверил его Ватников. - Кстати сказать - о следах моего соседа, Зобова. Между которыми, по вашим словам, увеличилось расстояние - он ведь тоже, хоть и с больными ногами, но пытался бежать, вы согласны?

Начмед прижал руки к груди, полуприкрыл веки и медленно кивнул.

...Отделения в "Чеховке" не закрывались днем (и ночью, как будет сказано ниже) - больница, как-никак, была многопрофильная, отнюдь не психиатрическая, и в ней не пользовались вагонными ключами. Любой, кто имел на то силы, мог выходить за ее пределы, так поступил и доктор Ватников, вооружившись тростью. Не то чтобы у него отказала нога или две, и не так уж ослаб он, однако с некоторых пор, для самого себя незаметно, он обзавелся этой тростью, прихватил ее где-то, бесхозно стоявшую - с ней почему-то он чувствовал себя спокойнее, с ней было надежнее и, может быть, даже возвышеннее, что ли. Вот идет человек; человек сей убог и слаб, но упрям, и в стремлении жить он берется за палку, как бралась за нее безымянная гиперобезьяна, прародительница Дарвина и Энгельса.

Выждав, пока с ухода начмеда пройдет пять минут, он снял фланелевый халат, переоделся в пиджак и брюки, но галстука повязывать не стал: с одной стороны, ему не хотелось окончательно опускаться до уровня местной публики, но с другой глупо было прикидываться, показывать, будто с ним все в порядке - галстук лишь подчеркнул бы недуг, напомнил о нем.

Врачам тяжело болеть, особенно психиатрам. Они многое понимают, предчувствуют и предвидят. Временами Иван Павлович начинал даже смутно догадываться, откуда берется внутренний Хомский, но мысль, уловленная недугом, обрывалась и ускользала.

Одинокий, всеми брошенный - именно так хотелось думать Ватникову - Иван Павлович побрел по отделению, с достоинством опираясь на трость. Ему встречались больные, которых он давно и хорошо знал - неразлучные братья Гавриловы, которые ложились в стационар уже третий раз, потому что им здесь ужасно понравилось; их ноги, некогда переломанные при вышибании на спор бутылки, зажатой в дверях электрички, восстановили былую ходкость; теперь братья свободно передвигались и наслаждались лечением. Поклонился и Каштанов, еще один постоянный клиент - дельтапланерист с хроническим переломом пяточных костей; этот тоже уже ковылял довольно прилично, и с видом знатока кивнул на ватниковскую трость. Алкогольные бабушки давно слились в представлении Ватникова в одну перекошенную харю, и он не делал между ними различий. Он ощущал себя посетителем босховского ада, наполненного презанятными, но всегда одними и теми же дьяволами.

Следующего больного, который ему встретился, Иван Павлович тоже узнал без труда: это был гангстер, который когда-то давно у него лечился. Гангстера тогда положили в реабилитацию ради денег. Никакого заболевания, кроме махрового алкоголизма, у него не было. В великодушии, причиненном белой горячкой, он пообещал вообще купить все здание больницы с отделением вместе и переделать его в публичный дом с Васильевым в роли заведующего.

Как ни странно, он и вправду ворочал какими-то деньгами, что-то химичил. Ходил в тройных носках трехмесячной выдержки, носил грязный свитер, выпячивал пузо, ел бутерброды с колбасой, небрежно относился к лечению. Развлекался в меру сил: воровал медицинские бланки и заполнял их на имя соседа по палате. "Общее состояние: желает лучшего. Кардиограмма: хреновая". Он часами просиживал в кабинете Васильева, глядел на того рачьими глазами, чего-то ждал. При первом знакомстве с Ватниковым он с порога вздохнул: "А я сегодня убил человека. А что было делать? Иначе бы он убил меня..."

Они сошлись достаточно близко, чтобы Ватников попросил его однажды поменять российские деньги на доллары: гангстер пообещал выгодный курс. Он торжественно выдал доллары Ивану Павловичу и рассказал, что банк, которым он закулисно владеет, есть самый надежный из банков. Это был очень известный банк, но называть его здесь не место - тем более, что его, похоже, уже и не существует на свете. В другой раз он, смеясь, посетовал на неприятности, доставленные ему милицией и госбезопасностью. Он допустил промах и взломал их базы данных - Ватников не очень представлял, как гангстер ухитрился это проделать, потому что в те годы даже не никто даже слыхивал про Интернет. Впрочем, люди уровня гангстера уже, вероятно, имели к нему свободный доступ. "Приехали, - хохотал гангстер. - Вынули пушки вынули: ты что делаешь?!

Наконец, гангстер открылся Ивану Павловичу до конца. Оказалось, что он является членом тайной, глубоко законспирированной организации диверсантов, которых всего человек тридцать по стране. Еще в 70-е годы их специально готовили для совершения глобальных экономических преступлений. Об этом не знает ни одна живая душа, кроме Ватникова, и ему отныне придется держать рот на замке.

"А я-то тебя лечу", - сокрушался Ватников.

Но вот уже прошел мимо гангстер, и пошел Городулин. оджарый, с огромной челюстью и редкими зубами, похожими на колышки, которые спьяну наколотили для долгостроя, он был неизлечимо безумен. Угрюмое помешательство застыло в его выпученных глазах, тоже остановившихся.

По мнению Ватникова - когда у него еще было врачебное мнение - выходило так, что любая конкретизация смысла жизни есть безумие. И чем она мельче, тем безобиднее, но окружающим все равно достается. Идеальным образчиком Ивану Павловичу всегда представлялся пенсионер, изобретающий радио. Однако Городулин направил свою энергию в иное русло. У него был сустав в районе лопатки. У всех имеется такой сустав: лопатка, ключица, плечевая кость. Но Городулин умел им щелкать. Через это дело он думал выхлопотать себе инвалидность и мог, если рассуждать теоретически, преуспеть, потому что тема была очень зыбкая - и так можно решить, и сяк. Но решали все время сяк, то есть не в пользу Городулина.

Ни о чем другом, помимо ослепительной картины будущей инвалидности, Городулин не думал. Его раздевали до пояса и он, как заправский иллюзионист, принимался вращать рукой и гулко щелкать суставом. По-своему, он был прав: не должно же щелкать! С этим щелканьем познакомилась вся больница. Он, торжествуя, щелкал везде. Попутно жаловался еще и на хребет, где что-то срослось, но это уже выглядело не так эффектно. Зато щелчки повергали всех в растерянность. Никто не знал, что с ним сделать и как его вылечить. Никто не понимал, каким образом эти щелчки ограничивают профессиональный потенциал Городулина. А они ограничивали. Он все время сидел на больничном и чаще всего - у Васильева и Ватникова. Собирали комиссии и консилиумы слушать, как он щелкает, приглашали профессора Рауш-Дедушкина, но и тот оказался бессилен. А главный врач Николаев провел на руководящей работе столько лет, что ему чудилось, будто он вообще впервые в жизни видит этот сустав.

Городулин ликовал и оттопыривал нижнюю губу.

Сейчас он прошествовал мимо Ивана Павловича с гордым и надменным видом, безошибочно угадывая в недавнем лекаре ангела, упавшего с небес навсегда и не заслуживающего милости.

Что поделать! Неторопливо, с понуренной головой, доктор Ватников вышел из отделения, спустился по лестнице, однако сразу в вестибюль не пошел, а завернул в приемный покой. Там было шумно: искали зарубежный нос. Какой-то приезжий финн затеял дразнить собаку окурком. Отечественная собака возмутилась и откусила ему нос в аккурат по линии Маннергейма. Приехала скорая помощь, нос бросили в целлофановый пакетик и вместе с финном в качестве приложения повезли через весь город в "Чеховку". Там, понятно, оказалось невпроворот своих дел - суетились да прилаживались часа три. Потом нос потеряли.

"Охранник, - думал Иван Павлович, и мысли ворочались в его голове неохотно, откровенно намекая на безнадежность их перекатывания. - Собака. Нос. Собака? Да, она самая. Ведь есть же у нас охранник - куда он смотрит?"

Охранник, из ряженых казаков, переодетый в сапоги и плетку, засунутую в голенище, смотрел известно куда - туда же, куда и все. И Ватников прекрасно об этом знал, а потому не возлагал на интервью с ним никаких надежд.

Иван Павлович застал его сидящим на лавочке и погруженным в чтение памятки о ядовитых растениях. С картинки подмигивала ягода вороний глаз, и казак отвечал ей нахмуренным, удивленным взглядом. От него разило, как из преисподней для членов общества трезвости.

Да, конечно, казак неоднократно видел собачку, которая интересует доктора - именно пятиногую. И мало что видел - ночами он систематически гоняется за ней, размахивая плеткой. Одна беда: собачка все время разная - ну, не совсем разная, но не вполне одинаковая: она то побольше, то поменьше, то подожмет хвост, а то вдруг выматерится...

Догадка, подсказанная Хомским, обретала твердую почву. Не сочтя нужным углубляться в беседы о заслугах возрожденного казачества в поимке собаки, Иван Павлович откланялся и вышел на улицу. Казак тупо провожал его взглядом: вороний глаз, топорщась крестообразно растопыренными листьями, уплывал от него в распахнутую дверь и постукивал тросточкой.



12

Задний двор: указание Хомского прочно сидело в ватниковском мозгу. Задний двор не так уж и мал - и о каком же его участке напоминал напарник?

Было прохладно, и Ватников поднял воротник пиджака, укутался. Бездумно сшибая тростью разнообразный мусор, он обогнул здание и сразу же замер, уразумев, что он уже все нашел и больше искать ничего не нужно. Намек Хомского оказался прозрачнее некуда, и Ватников невольно попятился, вскинув и выставив трость, как шпагу.

Собаки.

Задний двор был полон собак.

Самых разных расцветок, самых причудливых пород: точнее сказать - все сплошь беспородные, ужасные помеси, безобразные гибриды. Иные лежали, другие бродили себе, вынюхивая добычу, третьи просто стояли и смотрели на Ивана Павловича. Он начал пересчитывать ноги ("Лапы", - мысленно поправил себя аккуратный Ватников). Четыре. Снова четыре. Четыре. Три с половиной - одна подранена и поджата. Четыре. Четыре. Четыре. Три. Четыре. Иван Павлович перевел взгляд на окна первого этажа, забранные решетками: пищеблок.

Все было понятно: одичавшая, расплодившаяся стая все время хотела жрать и кучковалась поближе к раздаче. Их, несомненно, прикармливали, и занимались этим дуры-поварихи - категория, до крайности ненавистная Ватникову. Он не решился приблизиться, чтобы рассмотреть стаю получше, но и без того было заметно, что многие животные покрыты рубцами и шрамами - грубыми, но удивительно ровными.

"Они с оперативки, - осенило Ватникова. - Неподалеку - Военно-Медицинская Академия, там есть кафедра оперативной хирургии. На них там и тренируются, на этих собаках, а после выбрасывают, и те выживают - недаром ведь говорят: заживет, как на собаке. Я и сам, было дело, их потрошил, без всяких медицинских показаний - так было надо, чтобы руку набить, и к чему я ее набивал? Пригодилось мне оно в психиатрии? Понятно, всех готовили к войне, но к войне готовятся постоянно, а это значит, что и собак полагается резать ежедневно, дабы не утратить мастерства. А что у нас было? двухнедельный хирургический цикл, зачет, экзамен... Видно, в Академии плохи дела, если даже собакам не остается отбросов - вот они и переметнулись. А у нас? Неужели у нас лучше финансирование? Питательнее харчи?"

Кое-что прояснялось - например, стало вполне понятно, кто именно гадит в больнице: вот эти и гадят. Но кто их запускает и почему? И эта, с пятой ногой - такого не может быть, ее и нет.

Полный задумчивости, он побрел назад, в опротивевшую палату. Ему был нужен союзник, свой человек среди действующего персонала - сам он уже лишился многих полномочий. Теперь-то он отлично понимал Хомского, который в свое время осторожно и бережно вербовал в напарники самого Ватникова. Что может сделать больной, пусть даже не самый обычный, но заслуженный?

Выбор Ватникова естественным образом остановился на д'Арсонвале - к тому же и Хомский одобрил его кандидатуру. Начмеда переполняла энергия, и если направить ее в правильное русло...

Иван Павлович прошел в административное крыло. Дверь д'Арсонваля оказалась запертой, зато та, что вела в приемную главврача, была распахнута настежь. Секретарша, пышная сорокалетняя дама с длинным именем Бронеслава Виссарионовна Гоггенморг, стояла у двери, которая вела уже в сам кабинет Николаева - стояла, тесно приникнув к обивке ухом. Ивану Павловичу нечего было делать у Дмитрия Дмитриевича, и он решил не обнаруживать своего присутствия деликатным кашлем и прочими расхожими приемчиками.

Он уже кое-что знал: кто-то копает под руководство больницы.

Кто-то занимается сознательным вредительством и разводит антисанитарию, запуская ночами собак.

Любопытство секретарши подозрительно.

Поведение работников пищеблока подозрительно.

Сама деятельность кафедры оперативной хирургии при Академии - и та подозрительна.

Совершенно запутавшись в этих многочисленных подозрениях, Ватников случайно забрел на гастроэнтерологию, где и нашел д'Арсонваля, который соревновался с галантным и глупым Голицыным в наговаривании комплиментов Раззявиной, не понимавшей и половины из сказанного.

При виде Ватникова начмед немедленно оставил свое дурацкое занятие, отлепился от веселой компании и быстро подошел к Ивану Павловичу.

- Вижу, что вы явились не с пустыми руками. Выкладывайте, не томите.

Иван Павлович, волнуясь больше, чем сам того хотел, рассказал д'Арсонвалю о собачьем питомнике под окнами пищеблока.

Начмед ударил себя по лбу:

- Как же я не посмотрел там! Ведь это элементарно! Послушайте, коллега, вы ткнули меня носом в лужу, словно щенка. Я перед вами в неоплатном долгу.

Ватников пропустил эти слова мимо ушей.

- Нужно устроить засаду, - выпалил он. - Остаться на ночь, обосноваться неподалеку от кухни и посмотреть.

- Казак? - быстро предположил д'Арсонваль.

Иван Павлович покачал головой и коротко объяснил, почему содействие казака окажется бесполезным.

- Тогда мы с вами, - решительно заявил начмед. Сказав именно то, чего, собственно, и добивался Ватников.



13

Ватников испытывал неловкость, собираясь идти в засаду с начмедом - ну, как если бы он отправился с начальником в туалет или заказал истопить на двоих баньку; легкомысленный д'Арсонваль не видел в это ровно ничего особенного и весь светился от счастья.

День тянулся и тянулся, представляясь нескончаемым; происшествия были обычные: собачье дерьмо, комиссии, уголья на голову Николаева, освирепевший Медовчин, кричавший о саботаже и диверсиях. Многие, как и прежде, перешептывались о собаке. В ряде подробностей сходились все: собака довольно крупная, даже большая. Напоминает больше овчарку, чем дога. Нет, это не член, это настоящая нога, которая растет из середины живота и достигает пола. Участвует ли нога в передвижении: ответить трудно. Собака неопределенной масти, потому что ночами в больнице темно, да и лежат в ней люди подслеповатые, преимущественно в годах. Собака светится тусклым светом, и это создает дополнительные препятствия к установлению ее окраски. Она не лает и не скулит, в рычании не замечена тоже, но вроде бы периодически воет; дыхание хриплое. Никто не видел, чтобы собака испражнялась, хотя никто не может этого исключить. Другие собаки? Возможно, вполне вероятно. Но вспоминается только эта, одна.

- И вам не странно, что у вас у всех одна и та же галлюцинация? - не выдерживал Ватников в разговорах с пациентами. Он срывался на медицину, в которой те не смыслили ни хрена: одна ли галлюцинация, две - один хрен.

- Пьем-то одинаковое, - улыбались они.

- Вы бы попробовали ее изловить, что ли, или напугать...

- Она же нам кажется, - улыбались те еще шире. - Нам, было дело, тоже казалось, так мы за топоры - и что? Мигом на дурку... Теперь наше дело сторона.

В голове Ивана Павловича наступала все большая ясность. Он вдруг спросил, когда его собеседником оказался Каштанов:

- Послушай-ка, братец, а почему эту собаку ни разу не видел я? А только рассказы выслушивал, да передавал? Ведь и я не без греха? - Он щелкнул себя по горлу, и вышел глухой звук, приличествующий гусиному трупу.

Каштанов не мог ответить, и Ватников ответил сам:

- Потому что я не выхожу из палаты, сижу в четырех стенах. А вы бродите, шляетесь по этажам, в гинекологию... А галлюцинации наплевать, сидит человек на месте или бродит...

Для очистки совести Иван Павлович заглянул и к женщинам, куда ходили сыны человеческие, но быстро оттуда ушел, ибо разговоры, едва начавшись, сходили с рельсов и переключались на вещи, совершенно не интересовавшие Ватникова.

Огромная старуха поймала любопытного гостя в угол, нависла над ним и начала выговаривать:

-...кишки мне чистили, из кишок у меня полведра гноя выпустили. Я все ходила к нему, ходила, а он мне написал направление пирироваться. Я своим ходом взяла такси, приехала, а он мне там говорит: я вас не возьму, у меня чистое, а вы гнойная. Я ему говорю: как же так? вы же сами мне дали направление. А передо мной были мужчина и женщина, с сумками. Женщина осталась, а мужчина с сумками пошел. А он взял мое направление и порвал, вызвал скорую и говорит: только никому не говорите, что это я вас отправил. И вот мы едем, я все смотрю: куда же это меня везут? И привозят на Богатырский, ну да! в эту мерзость! в этот свинюшник! Наорали на меня, я говорю: чего вы орете? Сунули в палату, в морозильник, там бабулька лежала с этим, с рожистым воспалением, и нарыв у нее на ягодице. Селедка на окне замерзает, селедка! Булку ели. Обед холодный! Второго - никакого второго! За весь день никто не подошел, а на другой день только вечером, у них оказывается пирации с семи часов, во как. В кресло затолкнули, на стол. Там подошел, спросил только, чем болела; я сказала: воспалением легких, и все, дали наркоз, я час ничего не слышала. А вот на Березовой, когда вторую пирацию делали, я все слышала!

Почему-то она особенно негодовала на то, что не слышала.

Ватников прибегнул к последнему средству: он выставил трость и несколько погрузил ее в чудовищную старухину грудь. Та всплеснула руками и попятилась, освобождая путь, благодаря чему Иван Павлович бежал.

Когда наступил долгожданный вечер, он пришел в кабинет д'Арсонваля и в изнеможении опустился в кресло.

Начмед, нахмурившись, сунулся в сейф за бутылкой и рюмкой.

- Зачем же вы так, Иван Павлович, - сказал он с укором. - Поберегите себя. Нам предстоит серьезное дело, а вы уже на пределе. На что мне такой помощник?

- Я в полном порядке, - отвечал ему Ватников. Он сделал над собой неимоверное усилие и отказался от выпивки.



14

Засаду устроили в грузовом лифте. Лифтер уходил в одиннадцать вечера, приходил в пять утра. С одиннадцати до пяти лифт простаивал либо на первом этаже, либо в подвале. Д'Арсонваль принес Ватникову белый халат, откомментировав это так:

- Возьмите, доктор. Смело надевайте. Ощутите себя на службе, это вернет вам былые силы.

С последним Иван Павлович никогда бы не согласился и скорее заявил бы обратное, однако повиновался и облачился в халат. Оба теперь были прекрасно видны в темноте. Они распахнули двери лифта, вошли внутрь и осторожно прикрыли их за собой.

- В окошечки будем смотреть, - пояснил начмед, кивая на круглые дверные иллюминаторы.

Д'Арсонваль был довольно высок, а вот Ватникову приходилось вставать на цыпочки. Со стороны эти две напряженные рожи в круглых оконцах выглядели презабавно, но оценить было некому. Им был виден кусок коридора и запертая дверь пищеблока.

- Там почти всегда кто-нибудь есть, - прошептал начмед, посвящая Ватникова в тайны закулисного больничного быта - ведь тот, как-никак, был доктором приходящим и прежде сидел в диспансере, а потому мог не знать некоторых деталей. - Это очень короткий период - примерно с полуночи и до двух часов ночи. Потом начинается канитель: готовят завтрак, засыпают крупу, закладывают масло, нарезают сыр...

- Период, - прошептал Ватников. - Между собакой и волком...

Он вспомнил Зобова с его полуволком-полусобакой.

- Я вас не понял, - нахмурился д'Арсонваль. Он вспомнил разглагольствования дурака Голицына.

- Речь идет о сумерках, - отозвался Иван Павлович. - Помните, у Пушкина? В нашем случае время не совпадает, но все равно символично.

Ему становилось все тяжелее приподниматься на цыпочки, и начмед волевым приказом отослал его в дальний угол лифта - отдыхать. Ватников неохотно отошел и по-арестантски присел на корточки; так он и поступал в течение следующих полутора часов - смотрел в окошечко, уставал, отходил, отдыхал, возвращался к окошку. Ему повезло: последнее возвращение пришлось на достойный наблюдения факт. Щель под дверью на пищеблок неожиданно осветилась: кто-то зажег свет. Через секунду свет погас, затем зажегся вновь. История повторилась несколько раз, и Ватников взволнованно вцепился в рукав начмеда:

- Это сигналы! Кто-то включает и выключает свет и подает сигнал!

Лицо д'Арсонваля налилось кровью.

- А ну-ка, - прорычал он угрожающе, - сейчас мы выйдем и разберемся, кто там у нас развлекается...

Не заботясь о сохранении тишины, они вырвались из лифта и оба одновременно вцепились в дверную ручку: дверь была заперта. Тогда начмед затеял колотить в нее ногами:

- Откройте! Немедленно откройте, администрация! - Немного подумав, он добавил страшное: - Линейный контроль!

Из-за двери донеслись опасливые шаги, щелкнул замок. В образовавшуюся щель просунулась круглая, как блин, мертвенно-бледная физиономия до смерти перепуганной поварихи. Ватников не знал ее, однако начмед, похоже, знал достаточно хорошо, чтобы выпятить грудь колесом, шагнуть вперед и впихнуть сигнальщицу внутрь.

- Чем это вы тут занимаетесь? - сурово осведомился он. - Вы подаете знаки - кому?

- Я только пощелкала выключателем, - пробормотала та и покрылась испариной.

- Зачем? Почему вы им пощелкали? Почему вы вообще здесь находитесь?

Повариха хотела что-то сказать и уже распахнула рот, но в этот момент послышался скрежет, сменившийся царапаньем и поскуливанием.

- Ради Бога, не трогайте его! - вскричала повариха и растопырила руки, подобно вратарю в предвосхищении мяча. - Это мой непутевый брат. Он бомжует - лишился всего: квартиры, семьи, работы... Он роется по помойкам, и я, грешная женщина, подкармливаю его, как могу...

Д'Арсонваль оттолкнул ее и ринулся к зарешеченному окну. Там, за окном, он обнаружил страшную харю синего цвета: оскаливши кривые и гнилые зубы, харя прилипла к прутьям решетки и занималась некими мимическими поползновениями. При виде мужчин в белых халатах она испустила отчаянный вопль и отодвинулась в темноту. Под окном, возле батареи, стояла продуктовая передачка, которую сердобольная сестра собрала для непутевого братца: огромная авоська, битком набитая казенными яйцами, колбасой, брикетами масла, цельной куриной тушкой, буханками белого и черного хлеба, небольшим окороком и двумя пачками индийского чая со слоном.

Д'Арсонваль устало и разочарованно привалился к стене.

- Пустышка, - пробормотал он. - Пустышку вытянули.

Ватников, не имея возражений, стоял в стороне и молчал. Халат сделался ему тесен, отчаянно захотелось на койку, под капельницу или хотя бы под какой-нибудь простенький уход - только бы о нем позаботились, только бы сняли с его надломленных плеч груз тяжелой ответственности.



15

Мрачное утро принесло мрачноватые новости.

Собаку видели, но только те, кто мучился абстиненцией или просто не спал, искал чего выпить и бродил по этажам. Она явилась под утро - наверное, опасалась милиции, которую д'Арсонваль вызвал, чтобы составить акт на повариху, завести уголовное дело, изловить окаянного брата и выжечь распоясавшихся несунов каленым железом.

Так что часов до четырех утра внизу было шумно, а после воцарилась недовольная, непроспавшаяся тишина.

Главный врач недавно издал распоряжение номер один: возобновить практику запирания отделений на ночь, существовавшую еще при Хомском, но этот приказ откровенно саботировался; Николаеву было не усмотреть за всем, он вообще плохо соображал, ибо ежедневно Медовчин, которого за следственную активность повысили в санитарном чине, совал его носом в очередную кучу собачьего дерьма, после чего Дмитрий Дмитриевич немедленно напивался.

Никто не умер, зато у Каштанова пропал ботинок с левой ноги.

- Паскуды, - орал он на медбрата Мишу, совершенно выведенный из себя, потому что ботинок был особенный, ортопедический. Чтобы его получить, Каштанов должен был получить направление от врача за подписью главного и с круглой печатью, написать заявление, встать на очередь в собес, где не пускали даже в очередь без квитанций об оплате коммунальных услуг за полгода, а Каштанов одну, как назло, потерял, и теперь ее придется восстанавливать; очередь двигалась медленно, это была только очередь на запись в очередь очередников на ботинок, и полагалось написать еще одно заявление, а заодно принести форму девять из жилуправления, которое работало по два часа в день при большом наплыве желающих. Следующая очередь ожидала уже в центре протезирования, где снимали мерку и записывали в очередь на примерку.

- Ты сам паскуда! - уверенно объяснял Миша. - Теряешь обувь с пьяных глаз - небось и говно твое, ты его тоже теряешь, потому что сфинктер не держит, а валят все на собак, да на сотрудников!

- Одно и то же - ваши собаки да сотрудники! - огрызался Каштанов.

Для него особенно обидно было то, что перепалка происходила под песню "Мой дельтаплан", лившуюся из радиоприемника, который с утра орал в процедурке.

Больше всех волновались братья Гавриловы, для которых Каштанов был лучшим другом и собутыльником. Они всплескивали руками, цокали языками, забирались под койки, рылись в тумбочках - все было напрасно.

Ватников подловил убитого горем Каштанова в коридоре и расспросил о пропаже. Тот не мог сообщить ему ничего вразумительного. Вечером ботинок был - мало что имелся, еще и надет был, потому что Каштанов, страшась за ботинки, старался не разуваться и спал в них - либо сознательно, либо там, где застигал его сон. Накануне сон застиг его бессознательным в своей же палате.

- Не разувались, значит? - донимал его Иван Павлович.

Тот растерянно пожимал плечами:

- Не должен был - но разве знаешь наверняка? А, доктор?

Ватников ощутил, что его затягивают в гностическое болото.

- Это какая-то бессмыслица, - он постарался утешить Каштанова. - Вот увидите - ваша пропажа найдется.

Как ни странно, Ватников угадал: пропажа нашлась. Ботинок обнаружили к вечеру, обратив внимание на поведение охранника-казака, который стоял на свежем воздухе, под окнами, и забавлялся тем, что пинал какой-то предмет. Любопытству среднего медицинского персонала предела нет; Лена, случайно выглянувшая в окно, заинтересовалась действиями воина, не поленилась спуститься и вскоре вернулась с ботинком, весьма и весьма сырым - что было странно по причине сухой погоды.

- Ну вот, - сказал Иван Павлович, когда он об этом узнал - но сказал без удовольствия, так как по-прежнему было непонятно, каким вдруг образом ботинок очутился за пределами больницы.

Каштанова, застигнутого сном, заботливо обули и вышли из палаты на цыпочках, предвкушая утренние восторги по поводу сюрприза. Не нужно писать заявление, не нужно идти в собес!

И вообще этим вечером состоялось много хорошего: пришли Раззявина, Васильев и Голицын, пришел д'Арсонваль, пришли Вера Матвеевна и даже Величко (вызвавший, однако, неприятные подозрения), и даже Анастасия Анастасовна приползла - все прибыли навестить персонально Ватникова, принесли ему цветы, конфеты; принесли все это просто так, чтобы поддержать товарища, и Ватникову сделалось легко на душе, и даже Хомский не объявлялся, а ночь прошла безмятежно.

Утром же отделение огласилось диким и яростным воплем Каштанова, который снова проснулся обутым в один ботинок. На сей раз пропал второй; зная уже, где искать, кинулись на улицу, где и нашли очередную пропажу: казак стоял и увлеченно пинал ее, направляя по странной шахматной траектории.

- Какой-то абсурд, - Каштанов был так потрясен, что даже воспользовался непривычным для себя словом. Он недоверчиво ощупывал ботинок, мокрый насквозь.

- Понюхайте его, - предложил озабоченный Ватников. - Ничем особенным не пахнет?

- Понюхайте сами, - предложил ему Каштанов.

Еще в институте Ватникова учили, что врач не имеет права на брезгливость. Иван Павлович послушно склонился над ботинком, и у него сразу закружилась голова.

- Какой кошмар, - прошептал он, не умея удержаться от потрясения.

Тогда Каштанов понюхал сам и остался в недоумении: по его мнению, все было как прежде, как всегда.

Проходивший мимо Миша бросил ненавидящий взгляд на Каштанова и процедил:

- Сволочь такая.



16

Следующее утро принесло с собой новую неожиданность: явилась собачка ватниковской соседки, уже сильно беременная.

- Как так могло получиться? - Собрался целый консилиум: смешанный, из среднего персонала и пациентов.

От собачки ужасно несло помойкой, и старшая сестра Марта Марковна немедленно сообразила:

- Она же при пищеблоке крутилась, среди приблудных. У нее, небось, была течка, вот она и сбежала.

Хозяйка собачки тоскливо озиралась по сторонам. Ее состояние мало чем отличалось от названного Мартой Марковной - во всяком случае, психологически, однако бежать ей было некуда. Она не пользовалась популярностью среди больных, отличаясь предельной стервозностью, да и лицом не вышла, и оставалась с собачкой. В этом угадывалась своя логика - где же и быть даме с собачкой, как не в "Чеховке"?

- Но как же так? - вопрошала она, размазывая по лицу слезы, тени, румяна и помаду. От этого лицо приобретало цвет, характерный для свежих травм, и Васильев, пробегавший мимо, решил впопыхах, что пациентка либо упала, либо кто-то начистил ей рыло, и что неплохо было бы перевести ее в острое отделение, избавившись сразу и от нее, и от собачки. - Почему она на сносях? Так быстро? Я никогда не допускала, я никогда не позволяла...

- Они мутанты, - Марта Марковна говорила исключительно убедительно. - Вся эта псарня под окнами - сплошные мутанты. Все время на солнышке - чего же еще надо? Они даже градусники жрут, когда выбрасываем битые, даже гепатитные шприцы. У них ускоренный обмен веществ, и они размножаются, как микробы. Сегодня иду и гляжу, что там их уж вдвое больше против вчерашнего! Скоро сожрут всю больницу! Бедный, несчастный Дмитрий Дмитриевич!... За что ему такая напасть?

Привычно утирая глаза платком, Марта Марковна затопотала прочь.

А Ватников, явившийся свидетелем всего разговора, переборол себя и отправился в гости к соседке, когда та осталась одна, в обществе любимицы.

Собачонка, живот которой был сильно раздут, лежала на коврике и смотрела посоловевшим взглядом. Иван Павлович решил, что Марта Марковна, пожалуй, права, но его интересовало другое.

- Лидия... - он запнулся, не зная отчества дамы.

- Лида просто, - прорыдала та, набрасывая на загипсованную ногу пеструю шаль.

- Я - Ваня, - глупо сказал Ватников. - Вы разрешите присесть?

Дама не возражала, но поглядела на Ватникова с несколько преувеличенной опаской.

- Вы психиатр? - спросила она. - Я знаю, вы психиатр. Вас попросили меня осмотреть, правильно?

Сама того не зная, она попала в самую точку. Правда, намерение Медовчина так и осталось невыполненным - и может быть, это было и к лучшему, ибо намерения выполняются далеко не всегда, а мир как стоял, так и продолжает стоять: не потому ли?

- Но я же на лечении, - развел руками Ватников. - Я и права-то не имею, да еще без вашего согласия.

- Я побаиваюсь психиатров, - призналась Лида. - Они так смотрят... - Она поежилась.

- Я могу отвернуться, - с готовностью предложил Иван Павлович.

- Нет-нет, - остановила его та, - не делайте этого. Окажите мне любезность.

Она соблазнительно улыбнулась, и Ватникова пробрала дрожь.

- Я, собственно, вот по какому вопросу, Лида, - вымученно молвил он. - Вы вот с собачкой тут. У меня тоже имеется собачка... дома, - соврал Иван Павлович. - Сейчас она у соседей, пока я лечусь. Мне бы тоже хотелось, чтобы меня рядом согревал... четвероногий друг, - при этих словах Ватников отчетливо ощутил, как противоестественная пятая нога стучит ему в сердце и требует скорректировать характеристику друга.

- Двуногий лучше, - изогнулась Лида, но тут Иван Павлович так посмотрел на шаль, прикрывавшую ногу гипсовую, что полностью обезоружил кокетку. - У вас-то какие могут быть сложности? - обиделась Лида. - Попросите, и вам разрешат. Вы же свой. Начмеда и попросите.

- Да-да, это верно, это мне надо обдумать... Мысли, знаете, собираются неважнецки. А вы у начмеда просили?

- Ну да, - кивнула дама с собачкой. - Мне, знаете ли, тоже нелегко отказать. Он разрешил охотно - не сразу, конечно, немного помялся, но я уже видела, что он мой... Я же знала, что верх одержит французская кровь... он галантен, он не может отказать даме. А у вас, часом, не было в роду французов?

- Нет-нет, - Ватников быстро поднялся.

- Ну, не французов - кавказцев? Итальянцев?

- Бабка была из финнов, - Иван Павлович уже стоял на пороге и прощально раскланивался.



17

Он вернулся к себе. Утро печально высвечивало остатки вчерашнего пиршества: тарелки с крошками, невымытые стаканы и чашки, жирные пятна. Ватников сдернул клеенку-скатерку, разрисованную грушами и яблоками, зашвырнул ее в угол.

Пиршество было дружеским, но строгим, безалкогольным; вчера Иван Павлович кое-как перетерпел; сегодня он испытывал острейшую потребность в выпивке.

Он вытащил истертый кошелечек, пересчитал мелкие мятые бумажки и мелочь - состояние было удовлетворительное. Овсянка и боярышник, мичуринская гибридизация с ошеломляющим эффектом. Иван Павлович выглянул в окно и сощурился на дождик: моросило всерьез, и он натянул плащ, надел шляпу.

- Куда вы, Иван Павлович? - с притворной почтительностью окликнул его медбрат Миша, высовываясь из процедурки.

- Прогуляюсь я, Миша. На волю хочется, тесно мне здесь.

- Ну, привычка - дело времени, - туманно успокоил его Миша и отступил.

Постукивая палкой, Ватников спустил вниз, раскланялся с работниками приемного покоя и вышел на улицу. Никто не посмотрел ему вслед, отлично зная конечный пункт сосредоточенного массового паломничества: аптека. В больнице была и своя, но Ватников стеснялся стоять туда в общей с больными очереди. Это был барьер, который ему никак не удавалось преодолеть, и он корил себя за неуместную гордыню.

Дождь усилился, Ватников заспешил. Аптека пустовала, Ивана Павловича моментально узнали, но виду постарались не подать, отчего неловкость усугубилась до предела, ибо все знали, что все знают, и так далее. Ватников взял четыре боярышника и пару овсянок. Ему хотелось хорошенько подумать, и он приманивал внутреннего Хомского.

Вернувшись в палату, Иван Павлович начал сортировать и раскладывать по полочкам факты. Сортировка шла плохо - сплошной нестандарт, как бывает при сборе моркови; полочки, слабо привинченные, прогибались и норовили обрушиться; факты были разного достоинства и, следовательно, разного веса, что сказывалось на полочках, и вообще для всей этой картотеки не хватало места.

Собака. Живая она или придуманная?

Виновата ли она в гибели Зобова и Рауш-Дедушкина? Оба скончались естественной смертью, как доложил Ватникову Васильев.

Почему никто не жалуется на других собак, которых кто-то злонамеренно запускает гадить на этажах?

И запускают ли их вообще? Он как-то быстро согласился с этим поспешным предположением.

К чему им гадить на этажах, когда они свободно могут заниматься этим на улице? Следует ли отсюда, что пятиногую собаку содержат взаперти? Способна ли одна эта собака завалить всю больницу дерьмом так, что приходится докладывать в санэпидемстанцию?

Что и зачем подслушивала секретарша у двери Николаева?

Зачем Рауш-Дедушкин пошел в библиотеку? Здесь Иван Павлович опустошил третий пузырек боярышника. И вопрос разбух и распух до колоссальных размеров: ЗАЧЕМ РАУШ-ДЕДУШКИН ПОШЕЛ В БИБЛИОТЕКУ, ЕСЛИ ТА УЖЕ МЕСЯЦ КАК НА ЗАМКЕ? РАБОТАТЬ НЕКОМУ! Иван Павлович вдруг уверенно вспомнил, что это именно так!

Это открытие настолько обескуражило Ватникова, что он сразу же выпил и четвертый пузырек.

Ботинки Каштанова - они пропали и нашлись. Непонятный, дьявольский эпизод.

Собачка и дама - собачка разрешена начмедом. И что? Ничего.

Вороватая повариха и ее дьявольский братец - имеют ли они отношение к происходящему?

Медовчин - что это за сволочь, откуда он к ним свалился? Не от него ли все беды?

О бедах отдельно: какие беды, для кого? Прежде всего - для Дмитрия Дмитриевича. Он главный врач, он отвечает за все, а у него люди мрут в коридорах и на лестницах, а грязь такая, что больницу впору закрыть. Кому же выгодно копать под Николаева? Кому?

Ответ уже вертелся в голове Ватникова; он и сам не заметил, как отвинтил пробку и рассеянно высосал овсянку. Прошелестел вздох - сквозняк?

На соседней койке, где еще недавно почивал Зобов, с довольным видом сидел внутренний Хомский, который в мгновение ока сделался внешним Холмским, ибо исполнилось время. Иван Павлович задним умом полагал, что это истинная зрительная галлюцинация, но оставался совершенно спокоен по этому поводу. Впрочем, не совершенно - его внезапно охватила радость.

Хомский, с желтоватым и продолговатым черепом, в вытянутой кофте и больничных шлепанцах, сидел неподвижно и благодушно взирал на Ватникова.

- Вы здесь, Хомский! - не в силах сдержать себя, вскричал Иван Павлович.

- А я никуда и не исчезал, - улыбнулся Хомский. - Я всегда оставался неподалеку.

- Но это означает, что все мои труды и отчеты...

- ...были тщательно изучены и проанализированы, они имеют огромную ценность, - серьезно ответил Хомский. - Ваш вклад в решение нашей маленькой проблемы неоценим, мой друг. Я видел вашими глазами, я слышал вашими ушами, я говорил вашим ртом, а вашими... да стоит ли теперь говорить?

- Но вы и раньше будто бы утверждали, что многое знаете, да уста на замке? Почему вы молчали? Вам что-то мешало, кто-то не позволял? Зачем вам понадобились мои уши - я был для вас медиумом, посредником - да?

- Не будем об этом, - поморщился Хомский. Тема была ему очевидным образом неприятна и причиняла малопонятные страдания потустороннего свойства. - Главное, что теперь мы снова вместе. Я и в самом деле многое знаю, и мы с вами засиделись, доктор. Пора переходить в наступление и остановить негодяя.




Часть вторая

1

Восторг, испытанный Иваном Павловичем при виде Хомского, усилился десятикратно.

Ватников не сумел удержаться и осторожно потрогал Хомского за кофту. Рука его прошла сквозь Хомского - вернее, исчезла в нем и ничего не почувствовала. Хомский скосил глаза:

- И что из того? - спросил он с откровенным непониманием.

- Абсолютно ничего, - согласился Ватников. - Но кто же он, Хомский, кто этот главный негодяй? У меня ничего не складывается, я теряюсь в догадках.

- А вам ничего не напоминает сюжет, по которому развиваются события? - осведомился Хомский.

- Немного напоминает, не скрою.

- Ну а как вам нравится старинная и благородная фамилия Баскервиль?

Иван Павлович пожал плечами.

- Она не вызывает во мне никаких эмоций.

- А вы попробуйте произнести ее медленно, по слогам.

Ватников повиновался.

- Бас-кер-виль, - проговорил он, старательно пробуя на вкус каждый слог. - Бас-кер-виль. Постойте, погодите... что же это...

Хомский скрестил на груди руки.

- Попробуйте с расширением: Собака Бас-кер-ви-лей. Собака Бас-кер-ви-ля... - Он вдруг заперхал и захаркал, с него слетел литературный слог, и он на мгновение сделался тем Хомским, каким был знаком Ватникову еще до всяких расследований: отвратительным, убогим созданием без определенных занятий и мыслей, склонным к подглядыванию, доносительству и мелкому бытовому сутяжничеству.

Но Ватникову было не до призрачных видений. На лбу Ивана Павловича выступил овсяный пот.

- Силы небесные, - прошептал он. - Д'Арсонваль! Собака Дар-сон-ва-ля...

- Он самый, - значительно кивнул Хомский. - Он видит аналогию, и она ему нравится, она его забавляет. Мне это давно известно. Он тоже из крупных начальников и метит в крупные начальники. Вам понятно место, куда вы нанесете ваш следующий визит?

- Признаться, не очень...

- Вы отправитесь в отдел кадров и постараетесь взглянуть на его учетные записи. Нам надо выяснить, откуда он к нам пришел.

- А вы разве не знаете? Вы можете проникать... - Ватников прикусил язык, ибо Хомского скрутило судорогой.

- Не все подвластно мне, повторяю, - Хомский заговорил натужным басом, как будто вытягивал слова, подобные цепким сорнякам, из плодородной почвы. Опять начиналось что-то непонятное, навязанное загадочными правилами загробного мира.

- Но я... мне...

- Я буду с вами, - заверил его Хомский, и силы вернулись к Ивану Павловичу.

- Но какой же он мерзавец! Выходит, он и собачку разрешил этой дуре держать, чтобы подвести под монастырь Дмитрия Дмитриевича... Он и со мной когда разговаривал, намекал на то прошлое дело... когда убили того блатного бандюка... говорил о каких-то взятках, будто бы полученных Николаевым... что дело нечисто, надо бы перепроверить...

- Ну, так дама с собачкой это как бы побочная ветвь основной линии его действий. Его попросили - он разрешил, так как любое ЧП с участием собаки могло сыграть ему на руку. Он уже помешался на своих собаках. Ну, не сыграло - и черт с ним... Он и писал анонимки в горздрав и санэпидемстанцию - хорошо бы на них взглянуть, но это уже не так и важно. А что до наших с вами прошлых дел, то ему важна любая компрометирующая информация, ибо курочка клюет по зернышку... Уж мы-то с вами отлично знаем, в чем там было дело...

- Я думал, он скормил несчастное животное своему чудовищу...

- Вы слишком буквально воспринимаете художественные тексты, - Хомский начал вещать совершенно несвойственным ему металлическим и строгим голосом. - И машинально проецируете их на живую действительность. Зачем же, скажите на милость, ему это делать? Если повариха ворует сумками, то уж начмед найдет, чем прокормить своего питомца. Откуда, кстати, ему было знать, что возле трупов отпечатались лапы именно пятиногой собаки? Он что, кинолог? Следопыт? Эксперт-криминалист? И зачем он хотел вызывать милицию? Он выдал себя этим опрометчивым, безмозглым предложением, сорвался! Он заведомо знал, что дело, выглядящее натуральным, внутрибольничным, является уголовным преступлением! И на старуху бывает проруха...

Ватников встал и заходил по палате, ударяя себя кулаками в лоб.

- Где были мои глаза? Но как же пятая нога? Что это? Откуда это? Неужели - мутация на солнышке? Старшая говорила, что эти зверюги питаются градусниками, как крысы...

- Потерпите, друг мой, - покачал головой Хомский. - Всему свое время. Для начала нам надо заняться отделом кадров и, пожалуй, секретаршей Дмитрия Дмитриевича. Потом сфера нашей деятельности немного расширится...

Иван Павлович безропотно кивал и преданно, с обожанием глядел на Хомского. Тот стянул шлепанец и начал ковыряться между пальцами сквозь вязкий носок.

- А ботинок? Ботинки Каштанова? - спохватился Ватников. - Их давали понюхать собаке? Зачем? Каштанов - следующая жертва?

- Ботинки Каштанова - отдельная история, не имеющая отношения к нашей, - Хомский презрительно махнул рукой. - Обычное совпадение. Любая собака, если дать ей понюхать его ботинок, навеки потеряет обоняние. Это я могу вам сказать, ибо будучи духом во многое проникал и многому был свидетелем. Это мне позволено разгласить. Во всем виноваты его приятели-братовья...

- Гавриловы? - уточнил Ватников.

- Они. Шутили над ним, глумились над соседом и старым другом - шутки-то незатейливые, еще с армейских, детдомовских и детсадовских времен... Поочередно мочились в ботинок... это конченые люди, что с них взять - нассали, развлеклись... потом испугались, выбросили. Потом обо всем, естественно, позабыли... Спроси их сейчас - навряд ли вспомнят.

- Что-то они помнят, подлецы, - рассерженно пробормотал Ватников, припоминая бурную поисковую активность братьев.

- Да черт с ними, дорогой доктор. Поет охотничий рожок! Нас ждут дела поважнее. Возьмите с собой вашу трость... В ней нет ли свинца? Жаль - ну, берите такую...

Иван Павлович хотел было стронуться с места, да не смог: лицо побагровело, кулаки сжались от переполнявших его ненависти к д'Арсонвалю и чувства обожания к Хомскому; обожание брало верх, ибо любовь неизменно побеждает и торжествует, так что и д'Арсонвалю доставалась ее толика - Иван Павлович любил всех, и это сделалось для него сильнейшим психофизическим испытанием.

Рабочий день между тем катился к закату, гремя на манер бесполезной консервной банки.

Они вышли, держась друг к другу вплотную - только не под руку.

- В отдел кадров? - уточнил на всякий случай Иван Павлович.

- Нет, - загадочно ответствовал Хомский, - сначала мы спустимся к апартаментам Дмитрия Дмитриевича... Там тоже неладно!

- С кем это вы беседуете, Иван Павлович? - подозрительно и обеспокоенно спросила Марта Марковна, на беду проходившая мимо.

Ватников кашлянул в кулак.

- Мысли одолевают, концептуальные образы. Так, ни с кем, - сказал он нагло и беззаботно. - Сам с собой.

Марта Марковна смотрела им вслед и качала головой.



2

- Что теперь? - деловито осведомился Иван Павлович, предусмотрительно понижая голос до шепота, когда они достигли административного крыла.

- Будьте самостоятельны, мой друг, - мягко потребовал Хомский. - Все нити у вас в руках. Достаточно немного напрячься - ну же? Что вы видите перед собой, какую картину?

На миг остановившись, Ватников подумал и удовлетворенно хмыкнул.

Как ее звать, эту вертихвостку? При нем была другая...

"Наташа, небось, - неприязненно подумал Ватников. - Или Света. Называй Наташей или Светой - не ошибешься".

- Света, вы позволите? - спросил он искательно, заглядывая в приемную Николаева.

- Вообще-то Бронеслава Виссарионовна Гоггенморг, - секретарша капризно поджала губы и посмотрела на Ватникова сердито.

Тот в сердцах ударил тростью так, что едва не высек искру из линолеума. Присмотрелся: действительно - солидная, зрелая женщина.

- Конечно, конечно - я и хотел сказать: Бронеслава, - забормотал он, ощущая, как Хомский приставляется сзади и продолжается ему в мозг сострадательным протуберанцем, подсказывая правильные слова. "Надо было конфеток-то прикупить", - прошептало у него в голове, и было неясно, кто это произнес. От этого сладкого чувства, замешанного на звуке, по лицу Ивана Павловича поползла широчайшая и нелепая улыбка.

- Вы можете уделить мне несколько минут, Бронеслава Виссарионовна? - Ватников исторг из себя всю любезность, на какую он был способен, а это было немало, если оглядываться на его богатое профессиональное прошлое. Одновременно он изо всех сил напряг свою память, которая могла не управиться с роскошным именем.

Мед подействовал.

- Дмитрий Дмитриевич занят, - полувопросительно ответила та. Ей было трудно представить, что пациент может иметь какое-то дело к ней; она недавно устроилась на работу и не имела представления о Ватникове, его статусе и заслугах. Перед ней был пациент, каких много - возможно, с кляузой, но скорее всего - с прошением.

Иван Павлович, ведомый Хомским, присел на кожаный диван.

- Дело касается вас, Бронеслава Виссарионовна.

"Неплохо бы проверить и ее, - прожужжал Хомский, воспринимавшийся хребтом Ватникова наподобие электрической грелки. - В тех же кадрах..."

- Меня? - Секретарша натянуто улыбнулась. - Какие у вас могут быть дела ко мне? С какого вы отделения?

- С реабилитации, это на травме, - ответил Ватников, - но это как раз не имеет значения. - И он спросил, не таясь: - Недавно я застал вас у двери в кабинет Николаева - я местный сотрудник, знаете ли, я просто лечусь, и это временно. Вы явно подслушивали, и я не спрашиваю у вас, что именно - я спрашиваю: зачем? Почему вы этим занимались?

Лицо Гоггенморг пошло пятнами, как будто ей надавали хлестких пощечин.

- Выйдите вон и прикройте за собой дверь, - гневно приказала она.

Иван Павлович встал и заговорил Хомским:

- Я уйду, но знайте, что рано или поздно я все равно выясню, зачем и почему вы согласились слушаться Д'Арсонваля и шпионить за вашим начальником.

Это возымело известный эффект: кровь отхлынула от щек Бронеславы Виссарионовны, но она устояла и холодно молвила:

- Я не знаю, товарищ... вы даже не изволили представиться... о чем вы таком говорите. В любом случае вы ведете себя беспардонно, и я прошу вас немедленно уйти - иначе я позову охрану. Будь вы хоть кем угодно, я не стала бы доносить вам на руководство. Вон! - Она указала пальцем на дверь.

Ватников поклонился, и Хомский, беззвучно отлепившись и едва не рассыпавшись, тоже изобразил какой-то безобразный поклон.

Они вышли в коридор, где Ватников напустился на Хомского:

- И что же мы выяснили? Зачем вы поставили меня в дурацкое положение? Нам нечего предъявить этой женщине, а что до подслушивания, то все секретарши подслушивают.

- Пока, - зловеще поправил его Хомский. - Пока нечего предъявить. Но дело за этим не станет, мой дорогой и недалекий друг. Всему свое время, и оно уже при дверях. Нам надо успеть предотвратить очередное убийство.

Ивана Павловича прошиб пот.

- Неужели? - простонал он. - Бедный, несчастный Дмитрий Дмитриевич, добрейшая душа!.. - В своем заблаговременном поминальном плаче он чуть ли не дословно повторял Марту Марковну, доказывая тем самым извечное наличие в мужском организме женского начала.

Но у Хомского уже вообще не было никакого организма, а потому он только скривился:

- До чего вы наивны, доктор! И сентиментальны вдобавок. Сколько же вам еще придется выпить овсянки, чтобы научиться адекватно воспринимать действительность! Николаев - административный труп, его песенка почти спета. К чему убивать Николаева? Опасность грозит совсем другому лицу...



3

Тем временем Медовчин достаточно освоился в "Чеховке", чтобы каким-то диковинным маневром исхлопотать себе штатную должность неизвестно кого - смотрителя и надзирателя за всем, зубодробительного контрольного органа на полставочки. В этой роли он ухитрялся дублировать сразу всех - и главного врача, и начмеда, и многочисленных заведующих; его интересы перестали ограничиваться санитарией и вобрали в себя разнообразную документацию: не столько в содержательном отношении, сколько в рассуждении формы. Он пристрастился к разбору объяснительных и жалоб, составленных младшим медицинским персоналом.

"Мы купили бутылку вина, - читал Медовчин, - пришли домой и стали танцевать. Пришла его первая жена. Я открыла дверь, а она ударила меня туфлей по голове. Тогда он сказал мне одевайся и подал мне трусы. Я вышла во двор и бросила в окно камень, но это оказалось чужое окно, поэтому мне пришлось разбить второе. А теперь мы все помирились и претензий не имеем".

Но первая жена описывала события иначе. Получался совершеннейший расёмон Акиры Куросавы:

"Я пришла и застала их на диване. И она стала мне показывать разные позы".

Медовчин бродил по отделениям, торжественно и важно заходил в ординаторские, требовал себе все новых и новых историй болезней, которые тут же, при всех, усаживался просматривать.

Зашел он так и к Васильеву - человеку, вообще говоря, довольно немногословному, особенно в минуты занятости. В таких случаях еще никому не удавалось выжать из него длинное предложение. Он никогда не глядел на собеседника. Доктор Васильев всегда таращился куда-то себе под нос, обычно - в бесконечные бумаги, но доктором он слыл очень и очень хорошим.

- На что вы жалуетесь? - осведомлялся он тихо, уткнувшись в незатейливую писанину.

- У меня (взволнованно, краснея, возбуждаясь) ужасно, страшно болит голова!... Адская боль!..

- Головные боли... - равнодушно низводил жалобу доктор Васильев, карябая ручкой.

В итоге все и всем в листе назначений оказывалось, как обычно. Без особого вымысла. Васильев был похож на тюбик с пастой, в котором проделали очень маленькую дырочку. Мог и лопнуть немного, если сильнее надавить.

Медовчин - седой благообразный барин в белом халате и с львиной мордой, в десятый раз явился к нему ревизором с пренеприятным известием. Перед Васильевым высилась стопка историй болезни, подготовленных к заполнению. Ревизор глубоко и сыто вздохнул. Он начал что-то говорить, высказывать какие-то претензии. Он приволок свою собственную стопку, из архива

- М-м!... - полуудивленно мычал Васильев, не отрывая глаз от каракулей. - Да... Ага...

- Посмотрите, пожалуйста, сюда, - требовательно настаивал лев. - Где то-то? Где сё-то?

- Да... надо же... - посочувствовал Васильев, осваиваясь в роли собачки.

- Вы не очень-то любезны!

- Да? - не поднимая головы. - Ну, что ж... ммм... хорошо...

Лев злобно крякнул и вцепился в очередную историю. Преступление вскрылось мгновенно:

- Вот, уважаемый, где же тут заключительный диагноз? Это ваша история! Мне придется составить рапорт...

Медовчин сунул заведующему преступную историю, чтобы тот посмотрел и сам убедился воочию. Васильев молча взял ее и хмыкнул, не без радостного удивления:

- Действительно... нету!

Взял ручку и написал.

Лев окаменел. Это вам не набережная, хотелось ему напомнить. Лицо у Медовчина стало... здесь даже трудно подобрать сравнение. Представьте себе председателя центризбиркома, на глазах у которого в законную клеточку пишут "хер" и бросают бюллетень в урну: получится картина, которая будет похожа на нужную нам - в некотором приближении.

- Как же вы посмели? Немедленно... зачеркните!

- Ну, так уж вот... да... угу... (продолжая писать свое).

- Немедленно зачеркните запись! Вы мошенник!

- Да? А вы осел и негодяй!

Лев, передвигаясь крупными прыжками, выскочил из ординаторской. Встал и Васильев. Он побагровел и шваркнул историей о стол. Вышел следом, пригнувши голову. Тюбик лопнул, и теперь поперло.

...На лестнице, куда устремился рассвирепевший Медовчин, события трансформировались по сценарию не Льва и Собачки, но Слона и Моськи - по случаю протирания лестницы мокрой тряпкой. Слон, топоча, наследил, и на него завизжали из-под узорного плата. "Молчать!" - взревел Медовчин, не дотянувший до созерцательного слоновьего буддизма, и этим только повысил визг уборщицы на пару октав.

Ватников и Хомский, стоявшие на площадке этажом ниже, задрали головы. Красный, взмыленный Медовчин мчался прямо на них. Иван Павлович едва успел усесться на подоконник, а Хомский замешкался, и лев пролетел сквозь него, как сквозь обруч.

- Глуп и самоуверен, - отметил Хомский, когда львиный топот и рев затихли внизу, переместившись в дремавшее приемное отделение. - Эти качества многих сгубили. - Он поймал вопросительный взгляд Ивана Павловича. - Да, - подтвердил он, - Медовчин - следующая жертва. Д'Арсонваль сам, собственными руками, выпустил его из бутылки своими анонимками. Призвал, натравил и теперь не рад, ибо должность уплывает от него, плывет к сопернику, которого тот себе сам же и соорудил. Это досадно и обидно до слез. Мы вправе ждать решительных и жестоких телодвижений.



4

Эти слова Хомского прозвучали настолько зловеще и безнадежно, что перед Иваном Павловичем разверзлась пропасть.

- Он думает напустить на Медовчина свое чудовище? - прошептал он?

- Ну, я не знаю, - пожал кофтой Хомский. - Медовчин вон какой здоровяк, переломает эту гадину, как медведь... Мы вправе ожидать чего-то более подлого. И мы еще вернемся к этой женщине, Бронеславе, которой он безжалостно морочит голову! Но главное для нас сегодня - отдел кадров...

Считается, что врач в больнице ли, в поликлинике - всемогущ и пользуется правом проникать в любые заветные уголки. Он без стеснения посещает флюорографический кабинет, когда там толпятся обнаженные, раскрасневшиеся дамы. Никакой туалет для него не преграда, и он вылавливает оттуда наркоманов и доедающих овсянку лиц. Он вхож в кабинеты главного врача и начмеда, он запросто заруливает в святую святых - кабинку, где регистраторша ставит на очередь будущих пациентов. Он вхож в прозекторскую и может даже выпить там отобранную овсянку на пару с Величко, который, однако, приучен к спирту и предпочитает его. Ему никто не запрещает посещать пищеблок и бассейн, его пускают в грузовой лифт, ему разрешают заходить в любые места скопления очередников - и только одно помещение запретно для его любопытства: канцелярия, она же отдел кадров. Люди, засевшие там на годы и десятилетия, не имеют отношения к лекарскому искусству, они стоят - вернее, сидят - особняком. Там останавливается время, там замирают в полете мухи, там вечно греется чайник и вечная женщина средних лет, всегда одинаковая и в то же время разная, отличная именем-отчеством, неспешно цокает по пустынному коридору, держа в руках цветочный горшок, чайную чашку иль пресловутый чайник. Почитать свое личное дело - задача не из простых; почитать не свое дело - задача практически невыполнимая. Кадровиков - особенно, если коллектив сугубо женский - невозможно напоить, явившись со стороны; они напиваются сами, тайком, избранным кругом - как правило, за компанию с бухгалтерией. Здоровые тетки под пятьдесят и за пятьдесят нарезывают селедочку, раскладывают лучок, достают аккуратные стопочки, пьют коньячишку - и вот уж играют остывающие яичники, румянятся щеки, подвизгивают матрешечные голоса.

Эндокринолог Голицын со своей любимой идиотской шуточкой однажды едва не попал в беду: проходил по отделу кадров в минуту такого застолья, сунулся, излыбнулся: гормоны, дескать, играют! К нему потянулись пухлые, окольцованные пальцы с острыми ногтями, ему уже готовили рюмку... Увидев на лицах диагнозы, с которыми он проработал всю жизнь, Голицын отшатнулся и пустился бежать, и долго еще слышал за собой неукротимый самоварный хохот...

...Поднялись в палату: Ватникову пришлось переодеться в белый халат и даже маску, оставшиеся при нем после недавней засады; он предложил раздобыть аналогичные предметы для Хомского, но тот остановил его и смутил насмешливой улыбкой.

- Хомский, а вы не можете проникнуть туда без меня? - жалобно спросил Ватников. - Ведь это же в ваших силах. Вы бесплотны...

- Мне и это запрещено, - понурился Хомский. - Только через вас, дорогой доктор. Но я подскажу вам одну неплохую идею...

Иван Павлович не стал прикрываться маской, он только повязал ее, спустивши на грудь. И нахлобучил колпак, как будто он - завсегдатай операционной, а пару резиновых перчаток, обнаружившихся в кармане, он там и оставил и даже немножко подвысунул.

- Откройте тумбочку, - распорядился Хомский, кутаясь в кофту.

Ватников повиновался и вынул большую коробку, обитую бархатом.

- Что здесь? - властно поинтересовался Хомский.

- Все мои документы. Я надолго покинул квартиру... было боязно оставлять, вот я и храню все при себе.

- И диплом тоже храните.

- Конечно, - расцвел Иван Павлович и предъявил Хомскому врачебный диплом: предмет своей неподдельной гордости на протяжении многих лет.

- Отлично, - похвалил его Хомский. - Берите диплом и отправляйтесь в кадры. Я буду с вами. Они вас не знают, они не пересекаются с диспансером - так что ведите себя понахальнее. Вам нужно выставиться безумным, но только в финале...

Ватников предупредил того, что это очень нелегко сделать: он вежливый, миролюбивый человек.

- Хана тебе тогда, лепила, - сменил тон Хомский. - Вот увидишь - зачехлят тебя здесь. Или спровадят на такие дурки, откуда не выберешься, и попалят тебе мозги... Ты уже засветился со своим интересом, и д'Арсонваль избавится от тебя при первой возможности. Поедешь переводом...

- Тогда я для храбрости выпью, - взмолился Ватников. - Все-таки в кадры идем!

- Немножко выпейте, - согласился Хомский. - Это еще никому и никогда не повредило.



5

Казалось, что события понеслись вскачь, хотя со стороны все выглядело покойно. Стояла больница, обдуваемая равнодушным ветром; дымилась кухня, бродили немощные, бодрым шагом маршировали здоровые. Жизнь продолжалась, не обращая внимания ни на кончину скончавшихся, ни на расцвет антисанитарии, ни даже на Медовчина. Больница стояла бы так же, пока не пришла бы в окончательную негодность, не стань в ней даже Дмитрия Дмитриевича, и д'Арсонваля, и прочих; и не было бы ничего, где не осталось бы нас - двусмысленная фраза для философов из породы Хомского, который некогда блистал и увлекался светом духовности, но соблазнился материей. Возможно, впрочем, что было и наоборот - он вышел на свет и на свет зашагал же, и продолжал идти.

Буря неистовствовала в душе Ивана Павловича.

Теперь он отважно взял Хомского под руку, и на них озирались.

Отдел кадров располагался особняком - то был особняк едва ли не в буквальном понимании: отдельное трехэтажное строение, на уровне второго этажа соединенное с основным лечмассивом прозрачным мостиком, где круглый год зеленели карликовые пальмы, ершились кактусы и распиналось радио, предусмотрительно спрятавшееся в кустах.

- Старайтесь не выдавать моего присутствия, - посоветовал Хомский. - Хотя бы на первых порах, иначе положение осложнится. Под конец делайте, что хотите - неплохо будет, если немножко побуяните...

Иван Павлович призвал на помощь все свое самообладание. Походка его стала, как ему мнилось, небрежной, на деле же - клоунской. Трость при врачебном халате смотрелась лишней, маска болталась туда-сюда, колпак съезжал на уши. Из кармана помимо перчаток высовывался краешек красного диплома.

- Ступайте сразу к начальству, - шепнул Хомский. - Не разменивайтесь на второстепенное. Бабы глупы, а уж когда во власти...

Начальница отдела кадров - Лариса какая-то, Иван Павлович сразу же позабыл ее отчество, едва прочитал табличку - сама отворила им дверь, отозвавшись на вкрадчивый стук.

- Входите, садитесь, - она отвернулась, направляясь к себе за стол и не особенно заботясь идентификацией гостей. Ватников сразу же озадачился: что означало это множественное число? Знак вежливости или...

- Знак вежливости, - прошипел в ухо Хомский. - Она меня не видит. Не любит, понимаешь, овсянку...

- Здравствуйте, - сдавленно каркнул Ватников. - Тут у нас вышло недоразумение. Ваш начмед... я психиатр ваш, приходящий, меня зовут Иван Павлович... Так вот у вашего начмеда - фальшивый диплом. У него цифры и буквы те же, что у меня, я видел сам. И серия, и печать, - трясущимися руками Иван Павлович выложил на стол документ.

Глаза у Ларисы, на время лишившейся отчества, недоверчиво округлились, сливаясь с оправой круглых очков.

- У д'Арсонваля - фальшивый диплом?...

В голосе ее звучало такое удивление, что визитеры не удивились дальнейшему: не задавая вопросов, не уточняя личности незнакомца, начальница вышла и вскоре вернулась, неся с собой личное дело д'Арсонваля. Иван Павлович задохнулся от возбуждения.

- Читайте все, что успеете прочесть... - завыл Хомский.

Двигаясь очень ловко, Ватников очутился по ту сторону стола, склонился над делом, тогда как начальница послушно, как первоклассница, читала по складам титульный лист.

- Смотрите прежнее место работы, - прошипел Хомский.

Тем временем начальница сравнивала дипломы Ватникова и д'Арсонваля, не находя между ними ни малейшего сходства.

"Академия, - быстро читал Иван Павлович. - Кафедра оперативной хирургии... заведующий... согласно статье..."

Дело захлопнулось, но Ватников успел увидеть все, что хотел.

- Что за шутки? - грозно спросила осиротевшая Лариса. - Что вам здесь нужно?

Она вдруг увидела пижамные штаны, торчавшие из-под халата Ватникова. Иван Павлович надул щеки и вытаращил глаза. Он чуть приподнял трость, и начальница в ужасе вжалась в кресло.

- Накладочка, недоразумение - а я гляжу, что буковки похожие вроде - а, бэ, вэ, глагол и добро, ибо какие у нас права? Лежим тут и ждем, пока отнимут квартиру и пустят на органы...

Он понес дикую околесицу, медленно отступая к дверям. Лариса Батьковна взялась за телефонную трубку; Ватников и без того знал, что их с Хомским карты раскрыты, а перчатки брошены. Они уходили, наверное зная, что ни одно убежище не будет теперь для них достаточно надежным.

Кадровичка следила за их уходом не бешеным - потрясенным взглядом.

Начмеду будет доложено через секунду, и д'Арсонваль, покамест не особенно потревоженный, почувствует жаркое дыхание в свою спортивную спину. Он подпрыгнет, будто ужаленный аспидом в пяту, либо как укушенный в зад своей же мерзкой собакой. Ватников, которого он опрометчиво прочил себе в союзники, отныне сделается опасным врагом, и всех придется зачищать, и в главном деле торопиться тоже.

- Нам предстоит еще один визит, - шепнул Хомский на ухо Ивану Павловичу. - Не столь уж и обязательный, но желательный. Хвала Создателю - пока вас еще выпускают отсюда...

Ватников шагал рядом с ним, сердце его бешено колотилось, трость была выставлена и вертелась пропеллером. Он хвалил Создателя, но не был уверен, что Тот изготовил все правильно и без изъяна, в том числе Хомского.

Едва он дошел до палаты, как обозначились перемены. Секундой позже явился Миша: он нес при себе стойку для капельницы; за ним поспешала Лена, которая несла две большие прозрачные банки.

- Что это? - слабо спросил Ватников, садясь на постель.

- Начальство распорядилось прокапать вас. Плохо лечим, долго держим, - и Миша недобро подмигнул.

- Начмед назначил? - убитым голосом спросил Иван Павлович.

- Если бы. Проверяющий распорядился!

Послышался слабый стон, услышанный только Ватниковым: стонал Хомский, ругая глупого Медовчина на чем свет стоит.

Ватников не сопротивлялся, игла впилась ему в руку. Он вскоре провалился в далекий космос, но перед сном слышал, как милый голос твердил ему, повторяя:

"Оперативная хирургия... заведующий... по статье... по собственному желанию... семейное положение - женат..."

Голос звучал недолго: сначала внутрь убрался внешний Хомский, а потом он и изнутри куда-то ушел.



6

Хомский объявился посреди ночи, помятый и злой, от него несло могильным холодом.

- Меня словно черти драли... там, - пояснил он неопределенно. - Живите, доктор, покуда живется. Живите... Там - льды, и они обжигают...

Иван Павлович лежал после капельницы вконец одурелый и ослабленный. Голова работала отвратительно, однако он помнил последние слова, услышанные прежде, чем он удалился в небытие.

- Вы говорили, - слабо пробормотал он, - о статье и семейном положении...

Хомский одобрительно улыбнулся:

- Молодчина, доктор! Пошарьте - не завалялся ли где-нибудь пузырек с боярышником... Вам надо восстановить силы.

Оглашая палату слабыми стонами, Ватников свесился с постели, запустил руку под кровать - пока полностью не перевалился на пол. Там он уже залез под нее совсем и отодрал специально пригнанный кусок плинтуса: да! Пузырек нашелся, он ждал Ивана Павловича...

Внутри Ивана Павловича зарокотал и заработал давным-давно убитый рвотный рефлекс, переработанный в кашлевой. И кашлял он до того, как выглотал пузырек, а не после, и слезы катились градом по его одутловатому лицу.

Хомский же восседал на пустующей койке совсем повеселевший и оживленный. Он ткнул кривым пальцем в пружинную сетку:

- Разгильдяйство у вас, бесхозяйственность! Платная палата, люкс - а место пустует. А другое по несовременной милости оставили за вами...

- Николаев блатного готовит, - предположил Ватников, утирая слезы.

- Да? А и верно. Подготовит, если усидит на месте - а мы и втроем заживем преотлично, правильно я говорю? - Сыщик посерьезнел. - Статья и семейное положение: спляшем от этого. Наш подопечный заведовал солидным, авторитетным отделением в Академии - и вдруг уволился по собственному желанию. Вы же уже не первый год варитесь в этом котле, дорогой доктор. Вы знаете, что так не бывает. Что-то произошло, и ему указали на дверь - по-хорошему. Униженный, разжалованный начальник - жуткая личность. Имейте это в виду. Он затаил камень за пазухой, он вынашивает месть и надеется возвыситься заново, но уже здесь. Женат? Конечно, мерзавец женат! Ставлю тысячу против одного - нет, против нуля - что он наплел вашей бронеславной секретарше сказочных небылиц. О его семье она, ручаюсь, не имеет ни малейшего представления. Она - увядающая дама, одинокая, она пойдет за ним на край света: шпионить за шефом, заманивать в ловушки почтенных и заслуженных стариков, деятелей науки... разбрасывать собачье дерьмо, собранное во дворе... Что вы на меня так смотрите? - Иван Павлович и впрямь слушал Хомского, как завороженный: откуда тот набрался такой риторики? - Все гадаете, кто запускает собак? Их никто не запускает - их никто и не видит! Это ложный след, отвлекающий маневр! Видят только одну... А остальных - к чему они здесь? Они бы и днем здесь вертелись, и тайна перестала бы оставаться тайной... Напрягите мозги, Иван Павлович! - здесь Хомский возвысил голос и затрубил: - Напрягите!

Воцарилось безмолвие как бы на полчаса. И Хомскому, набравшемуся паранормальных способностей, отчетливо было слышно, как скрипят у Ватникова мозги, а отдельные извилины, даже цельные мозговые тяжи прямо лопаются от избыточного натяжения.

- И что теперь? - прогремел Хомский, подобный второстепенному греческому богу. - Что теперь?

- Теперь... - мучительно соображал Иван Павлович. - Теперь... наш путь лежит...

- Так, - кивал Хомский. - Ну?

- В Академию! - осенило Ватникова.

- Правильно, - облегчение, испытанное Хомским было велико и откровенно, он вдруг утратил над собой власть и немного расплылся, поредел, заполнил пространства больше, чем требовалось заурядному индивиду. Но Иван Павлович отнесся к этой незадаче снисходительно: он был воспитанный человек и не дергался, когда в его присутствии рыгали, например, или выпускали газы - а здесь, как он догадывался, случилось нечто подобное, столь же непроизвольное и конфузное.

- Пойдемте сейчас! - Иван Павлович вскочил на ноги, но его зашатало, он повалился обратно.

- Куда, куда, - засуетился Хомский, плотнея с каждым слогом. - Еще ночь на дворе, какая может быть Академия!

- Тогда собаку... она разгуливает как раз сию минуту... вы слышите, как она воет?

Действительно: издалека донесся леденящий душу вой.

- Может быть, это вовсе не она, - поспешил возразить Хомский. - Может быть, это милиция или скорая помощь. Поехали кого-нибудь спасать. Возможно, они привезли кого-то спасенного...

Спор затянулся; вой длился себе, меняясь тональностью и временами действительно напоминая не то сирену, не то автосигнализацию; иногда он смолкал.

Было пять утра, когда Хомский и Ватников на свой страх и риск решили спуститься хотя бы в приемное - куда уж там ехать до Академии - и посмотреть.

Прав оказался Хомский: приехала скорая.

По коридору разгуливал ее сотрудник, старичок лет восьмидесяти, в фирменном облачении. Он посмеивался, чесал себе промежность, показывал гениталии.

Старичок интересовался сквозь смех:

- Где у вас тут пописать?

- Вот, - ему указали на ведро, он помочился.

Сыщики стояли в сторонке и сумрачно наблюдали за ним.

Вскоре вышел Васильев: сегодня выдалось его дежурство. Он сослепу не признал коллегу, задал вопрос:

- И что это дедок такой веселый? Ходит везде, членом трясет...

- Да он не веселый, он пьяный.

Доктор со скорой был до того стар, что позабыл не то умереть, не то уволиться. Хомский поводил за ним Ивана Павловича; со старичком за компанию они заглянули во все закоулки, осмотрели подсобные помещения - мерно стрекочущая тишина, рабочая обстановка. Разве только в одной смотровой Раззявина принимала инфаркт, который двумя часами раньше привез доктор Кузовлев. Доносился неприятный диалог:

- Ну, где у вас инфаркт?

- Да вот же он. Кашляю, горло болит, сопли из носа...

- Но почему же инфаркт?

Снисходительно:

- Сердце ведь слева?

Напряженная тишина.

- Ну, допустим.

- Так вот из левой ноздри сопля длиннее раза в два. Все тянется и тянется - это инфаркт!



7

- Вам надо остерегаться процедур, - посоветовал Ватникову Хомский. - Особенно капельниц. Я не думаю, что вас собираются убить, но вывести из строя могут. Вы будете лежать пластом до самого конца - Николаева или Медовчина. Медовчин, повторяю, вероятнее, потому что Дмитрию Дмитриевичу и без того конец. Его выпроваживают на пенсию. Я слышал, как разговаривали в узельной... в бельевой то бишь. Санитарки. Они говорили совершенно недвусмысленно.

Иван Павлович лежал неподвижно и смотрел в потолок.

- Надо прокатиться в Академию, - сказал он твердо. - Пока я еще полон... наполовину полон сил.

- Ну и поехали прямо сейчас! - воскликнул Хомский.

- И хорошо бы еще завернуть в аптеку...

- Не возражаю. Правда, это создаст помехи - в Академии вас унюхают, доктор.

Ватников отмахнулся:

- Это же вояки. Они и носом не поведут...

- Это верно, - согласился Хомский. - Вы выплюнули таблетки?

- Разумеется, - Иван Павлович даже позволил себе шутливо козырнуть Хомскому. К сожалению, это заметил Миша, и Ватникова смутило понимающее выражение его лица.

- Надо спешить, - проскрипел сыщик. - Держите себя в рамках, мой дорогой друг. Не надо этой бездумной удали, этого шапкозакидательства... И очень прошу вас: когда разговариваете со мной - не раскрывайте рот. Вы влипнете в какую-нибудь историю.

Иван Павлович, которого еще изрядно пошатывало после вчерашней капельницы, переоделся в выходное платье, взял трость. Он обратил внимание, что Хомский, вечно державший руки в карманах кофты, вытянул ее уже до пят и этим в какой-то мере уподобился настоящему призраку, каких рисуют.

- Академия - крепкий орешек, - рассуждал Хомский. - Это тебе не отдел кадров в сонном королевстве. Там нужен подход и маневр, то есть хитрость.

- Рыться в делах меня точно не пустят, - убежденно отозвался Ватников, спускаясь по лестнице и обессиленно держась за перила.

- Обойдемся без дел. Мы побеседуем с униженными и оскорбленными - такие всегда найдутся.

Вышли не сразу, предварительно заглянув к Бронеславе Виссарионовне. При виде их она встала из-за стола и повернулась спиной. Она глядела в окно, а Ватников, науськиваемый Хомским, безжалостно добивал ее, вколачивал гвозди куда придется:

- Вы поддались ему, но негодяй женат. Можете не отвечать нам... мне. Он обманул вас. Вы служили ему верой и правдой, и даже неправдой. Вы собирали по его указке собачье дерьмо, оставались в администрации на ночь и подло, подло разбрасывали... Женюсь! Вот что сказал вам этот мерзавец. Женюсь, когда усядусь в николаевское кресло. И вы, вы... Вы заманили заслуженного человека, по склеротичности своей падкого на сладкое, на лестницу, к запертой библиотеке... вы наплевали на его труды и доброе сердце... или было иначе? Вы попросили его о помощи, и старый добряк не мог отказать вам в пустяковой операции?...

Гоггенморг не сказала ни слова. При последних обвинениях она взялась за сердце и стала медленно оседать. Иван Павлович проворно подхватил ее, пересадил в кресло и щедро облил водой из графина. Он вышел молча, не требуя признаний - вид этой женщины был красноречивее любых слов.

- Молчит - значит, ответить нечего, - суетился рядом и приговаривал Хомский. - Соглашается...

До Академии было три остановки трамваем; денек выдался неплохой, и сыщики решили прогуляться пешком. Побывали в аптеке. Пока они шли, Хомский снисходительно посвящал Ивана Павловича в тонкости следствия.

- Начальник всегда остается начальником, особенно армейский. Ведь он заведовал кафедрой! Студентки стайками, вы представляете?...

- Это же Военно-Медицинская Академия, - смущенно напомнил ему Ватников.

- Хорошо - курсанты стайками... Тем острее потеря... Это же понижение - не иначе, как за какой-то проступок! Д'Арсонваль молод, честолюбив и абсолютно аморален. Посмотрите, как он использует людей!

- Я вижу, - медленно молвил Ватников, помахивая на ходу тростью и сладостно раздувая ноздри, обоняя ветер, и небо, и землю с водой. - Однако почему так мудрено и хитроумно? Нельзя ли было подловить Николаева на чем-то реальном? Зачем городить огород с санитарной службой... да и собака - что это за собака?

Хомский воздел обвиняющий перст:

- Собака чрезвычайно важна, мой друг! Она обнажает беспробудное пьянство, царящее в вашей богадельне... Она привлекает внимание... В ее реальности возникают сомнения - и хорошо! Смотрите, до чего допился наш контингент, господа проверяющие!

- А смерти? Зобов и Рауш-Дедушкин - к чему это?

- Лишняя смерть никогда не помешает... Что это за больница, где люди мрут на лестницах и в коридорах? Неважно, от чего... Здесь нужен новый руководитель, желательно из служивых, суровый пастырь с железным жезлом! Я даже, любезный, могу порассказать вам о Зобове, - Хомский перешел на таинственный шепот. - Недавно мне удалось побеседовать с ним лично...

- С Зобовым? - у Ватникова упало сердце.

- С ним. Контакт еще слаб, он желает лучшего - контакт желает, не Зобов... но кое-что мне старик успел нашептать... Вы знаете, зачем он поперся на физиотерапию в такую рань? Ему дали талончик! Начмед своей собственной рукой выписал ему талон на совершенно немыслимое время. Несчастный исправно потащился... Скажу еще страшное: от Зобова негодяй и узнал о собаке-волке... Зобов лечился очень давно, времени реализовать сатанинский замысел у начмеда было достаточно. Ему понравилась легенда о Каштанке...

- И где же талончик?

- Пропал, конечно! - с издевкой крикнул Хомский. - Потом, когда вокруг началась суета. И мне понятно, в чьем кармане он пропал. Зобов пришел в пустынный коридор, и там...

Они не заметили за беседой, как добрались до места. Академия молча раскинулась перед ними, неприступная и негостеприимная.

- И там... - в ужасе прошептал впечатлительный Иван Павлович.

- Да, там... - задумчиво проговорил Хомский. - Он умер, уверенный, что видит свою собаку-волка. Он бежал от нее... Что там было такое - именно это нам сейчас и предстоит выяснить. Вы уже слышите этот странный лай собак? Не слышите? Вот это и странно: они не лают... Их нету здесь...



8

Да, было на что посмотреть в холодном и величественном вестибюле Академии. В нем не было ни малейшего сходства ни с самой "Чеховкой" - невзирая даже на памятник-фонтан собаке Каштанке, который там подумывали установить в память о легенде на федеральные деньги - ни с ее отделом кадров. Огромное, пустынное, каменное пространство-мешок, где эхо караулит повсюду; входные ворота ада, куда не заходят, имея в сердце надежду. Широкая лестница уходила вверх, и только там, на крохотном пятачке, теплилась жизнь: стояла будка привратника-ключника, и тот склонился над чаем и журналом посещений, вооруженный пистолетом, свистком и бронированным стеклом.

Ватников и Хомский стояли внизу, ощущая себя ничтожными астероидами в глубинах недружественной вселенной - не сюда ли проваливались они после капельницы, не здесь ли скитались их неприкаянные души?

Давила лестница, давил потолок, давили в спину дубовые двери в полтора человеческих роста, а плиточно-мозаичный пол не принимал и отталкивал, гнал, понуждая скользить под взглядами маслянисто-черных людей с восковыми лицами - с исполинских портретов, среди которых все были одинаковы и едва ли не святы: Сеченов, Бехтерев, Павлов, Мудров, Пирогов и Луи Пастер. Это была страшная, препарирующая святость, наводившая на мысли об ужасных саквояжах и чемоданчиках со щипцами и крючьями, о скорбных тазах с нагретой водой, клистирах, полотенцах и почему-то - об усатых дореволюционных акробатах в полосатых трико, которые демонстрировали мускулы с афиш и последних страниц газет.

Иван Павлович устал от путешествия, но негде было присесть; Хомский шнырял по вестибюлю и хмурился.

- Мы не пойдем к вахтеру, - постановил он наконец. - Я говорил, что здесь нету собак - я ошибся... такая собака сидит, и это не просто пес, это цербер...

По опыту Ватников знал, что всякая напыщенность имеет свою изнанку.

- Надо искать, - сказал он просто. - Черный ход, заднюю дверь... Не ходят же здесь санитары, а ведь как-то они проникают в стационар...

Поскольку он был абсолютно разумен в своем рассуждении, такой ход нашли уже через десять минут. Отвратительная, будто измазанная вековой сажей лестница, вывела их сначала в один коридор, потом - в другой. Навстречу стали попадаться люди: в халатах и без халатов, в пижамах, костюмах, с бумагами, с костылями...

- Нам надо найти кого-нибудь мелкого и злого, но информированного, - посоветовал Хомский. - Спросите, дорогой доктор, где тут у них оперативная хирургия, а там поглядим.

Кафедра оперативной хирургии, что выяснилось довольно скоро, располагалась в другом корпусе за номером восемнадцать. Он, к счастью, стоял во дворе напротив, и не было надобности в его поисках миновать пятый, десятый, двенадцатый и так далее. Внутри товарищам продолжало везти: они наткнулись на словоохотливую уборщицу, которую покорили тем, что Ватников аккуратно перешагнул через свежую расстеленную тряпку и попросил тапочки.

Старуха расцвела, хотя и напустила на себя грозный вид.

Она буркнула, что тапочки в гардеробе, но можно пройти и так, потому что все едино насрут.

- Вы дамский угодник, доктор, - игриво заметил Хомский. - Не подумать ли вам о женитьбе? Шучу, мой друг - я не переношу женщин. Они вздорны и мешают воспринимать логику боярышника и овсянки...

- Мы, собственно, и не на саму оперативную, - приветливо молвил Ватников, - мы ищем одного человека, он тут заведует. Его фамилия - д'Арсонваль.

- Ну и ищите себе, - проворчала старуха, разглаживая складки на тряпке. - Сто лет будете искать. Его здесь давно нет, уволился. Его уволили - ушли, вы понимаете?

Иван Павлович изобразил несказанное изумление:

- Ушли? Но за что же? Как такое возможно?

- Да за то же, за что и всех. Оргии устраивал с девками, а с виду приличный человек. И опыты ставил зверские... тошнило даже наших докторов. Приманивал собак, развел их целое стадо, тренировался на них - и не только со студентами, а и в одиночку. Ему, видите ли, нравилось скотину истязать... От него остался музей - страх берет, какие уроды... Но собаки его любили - за ним и сбежали, небось, где он там сейчас обретается...

- Музей? - Ватников вцепился в это слово мертвой хваткой. - А можно нам посмотреть хоть на музей?

- Кому это - нам? - впервые удивилась уборщица. - Кто это - мы?

- Это я ради шутки, - Иван Павлович выстроил реверанс. - Я один. Посмотрите - со мной никого нет.

- Я и вижу, что никого - слепая, что ли? Пойдемте, - она загремела ведром и пошла прочь. Ватников тигром последовал за ней. Хомский бесшумно шел рядом, кутаясь в кофту.

Старуха привела их в кабинет, каких миллионы: во всех институтах, в любом университете существует такой кабинет с дверью без ручки, с дырой на месте замочной скважины, но странным образом запертый и никогда не используемый. Проводница, однако, завела в отверстие некий предмет, напоминающий фомку, и дверь отворилась. Внутри царил удушливый полумрак; шторы были задернуты, воняло формалином и какими-то другими лекарствами. Это был склеп, тихое место, но визги и вой как будто последовали сюда с операционного стола, впитались в стены, замерли на потолке, запутались в паутине.

- Лампочка перегорела, - посетовала уборщица. - Но и без нее видно. Ишь, душегуб, нехристь...

Она вышла. Ватников и Хомский медленно двинулись к застекленным шкафам красного дерева. На полках стояли старые, мутные банки, жидкое содержимое которых имело оттенки от ядовито-оранжевого до грязно-коричневого; иногда попадалось угольно-черное и мертвенно-бледное.



9

- Это какая-то дьявольщина, Ватников, - Хомский вцепился в руку Ивана Павловича, и тот на мгновение почувствовал стороннее прикосновение.

В отличие от Хомского, Ватников бывал в анатомических музеях, где видел анатомию нормальную и анатомию патологическую: людей. Сросшихся уродцев, скрюченных анацефалов - с выпученными глазами и лишенных лба; попадались ему и совершенные зародыши на стадии млекопитающих, рыб и просто какой-то плесени, биомассы; не привыкать ему было и к пуповинам, свернутым на манер пожарного шланга - но то были все-таки люди, печальные и наглядные примеры для обучения жизни вообще, плоды разгульной и неправедной жизни, жертвы досадного стечения обстоятельств - химических факторов, влияний лучевых и паразитарных, добыча инфекции, дань естественному отбору.

В этих же банках содержались собаки. Изредка попадались здоровенные баки с цельными экземплярами, чаще - сосуды поменьше, с фрагментами тел, и всякий фрагмент отличался каким-то привнесенным уродством, противным природе. Утроенные хвосты, расщепленные морды, понашитые добавочные уши, усеченные лапы, фигурные, лобзиком обработанные, черепа. Эти безмолвные монстры, забытые и ненужные никому, являлись образцовой историей болезни, составленной не на бумаге, а из одних вопиющих фактов безумия и садизма.

- Теперь, доктор, вас больше не удивляет существование пятой ноги? - негромко осведомился Хомский.

Ватников покачал головой.

Д'Арсонваль представился ему вурдалаком, отменным хамелеоном, оборотнем.

"Он сам вервольф - он, а вовсе не его собака", - подумал Иван Павлович.

- Уже неважно, за что его турнули, - снова заговорил Хомский. - По-моему, доктор, мы увидели достаточно. Но собаки любили его. Он кормил их, приваживал их, и они отправились туда же, куда и он.

Иван Павлович отошел и привалился к косяку. Его ноги мелко дрожали. Элегантный, улыбчивый, неизменно бодрый начмед отныне и навсегда превратился в помешавшееся кровожадное чудовище.

- Пойдемте отсюда, Ватников, - негромко позвал Хомский. - Пойдемте из этого скромного храма.

Уборщицы уже не было, и без нее им сделалось немного лучше. Они вышли во двор, но не воспользовались калиткой: Хомский потянул Ватникова обратно в вестибюль, в главный корпус.

- Я хочу вам кое-что показать, - пообещал он с сухой усмешкой.

Шаги Ивана Павловича отдавались гулким эхом, когда они с Хомским остановились посреди вестибюля. Кабинка вахтера по-прежнему светилась казенным светом, безразличная ко всему, что не пересекало невидимую черту.

- Посмотрите сюда, - церемонно пригласил Хомский, простирая руку к портрету Луи Пастера. - Вы ничего не замечаете?

Ватников с сомнением покачал головой.

- Напрасно, - осудил его Хомский. - Постарайтесь сгустить меня в умозрении, а я поднимусь повыше...

Он оттолкнулся от пола, взлетел, завис у портрета и перегородил его на уровне переносицы. Ватников присмотрелся и схватился за грудь. Второй раз за последние дни его вынудили припомнить небесные силы. Да, так он снова и сказал: силы небесные!

С портрета на него внимательно и кротко смотрел д'Арсонваль.

- Эти французы - великие шалуны, - заметил Хомский, приземляясь рядом. - Ну что же, пойдемте домой. Мы увидели все, что хотели.

Они уже приблизились к дверям, когда Иван Павлович на миг задержался.

- Постойте, - произнес он нерешительно. - Вот что, собственно говоря...

Хомский недоуменно ждал продолжения.

- Вы не могли бы... не могли бы прикрыть еще и Павлова?

Пожав плечами, Хомский воспарил и выполнил просьбу Ватникова. Тот долго, не отрываясь, смотрел на портрет, стараясь проникнуть за стеклышки нарисованного пенсне.

Хомский не спрашивал, а Ватников не стал объяснять. Но по пути к больнице он скорбно твердил про себя: "Бедный, бедный Дмитрий Дмитриевич!..." Иногда он, впрочем, сбивался и начинал жалеть Медовчина и почему-то - намного реже - Каштанова.



10

Хомский видел, как тяжело Ивану Павловичу, и не тревожил его понапрасну.

Он только со значением предупредил Ватникова:

- До первого ЧП...

И тот отлично понял, на что намекает сыщик. Вернее, приблизительно догадался, потому что ЧП могло касаться самого Ватникова и закончиться его выпиской или переводом, но также оно могло касаться больничной жизни: что-то произойдет, поднимется шум, и преступник, уже почти разоблаченный, не замедлит выпустить на тропу войны своего пса. Многие злодеяния совершаются под шумок и выдаются, к примеру, за несчастные случаи.

Иван Павлович сделался крайне внимательным и присматривался ко всему, что видел. Пощупал кружку для сбора пожертвований на будущий памятник Каштанке. Кружка была привинчена к закладному шесту, ибо не ставить же при гардеробе закладной камень, и Ватникова отогнал насупившийся охранник-казак. Он очень не любил, когда трогали кружку, и полагал, что долг его, главным образом, и заключается в ее охране.

"Где же кружка?" - он неизменно просыпался в поту с этой мыслью и звал няню - какая поближе случится, санитарку.

Кружка оказывалась на месте, и казак шел умываться.

Иван Павлович поднялся к себе на этаж и затеял всюду ходить и вникать. Заглянул в процедурную к Мише, где тот подмигнул ему и показал шприц; навестил узельную, сунулся в ординаторскую. Васильев поднял на него глаза - "Я ничего, я просто так гуляю, работайте, простите", - залепетал Иван Павлович, пятясь.

Где же собака?

Его прошибла дрожь: конечно, она в библиотеке! Это наверняка д'Арсонваль специально запер библиотеку, чтобы держать там свою тварь... Что значит - некому работать? Ватников специально наводил справки, расспрашивал Оксану и Лену, да и Марту Марковну беспокоил: все они пребывали в полной уверенности, что дело в нехватке кадров. Нелепая отговорка... Прежняя библиотекарша страдала старческой тугоухостью - и Бог с ней! Многая лета... Любая санитарка на ее место, да на полставки, да за формуляры... плевать в потолок...

Ватников заметался по коридору, раздираемый острым желанием немедленно выломать к черту библиотечную дверь и расправиться с животиной. А заодно и с ее холеным хозяином...

- У вас нет револьвера, доктор, - глухо и скорбно напомнил ему Хомский, сочувственно плывший рядом.

...Из палаты, где лечили Лиду, доносился плач: она тоже оплакивала собаку, но уже не какую-нибудь прооперированную начмедом, а свою, готовую ощениться не сегодня завтра.

Ватников заглянул к ней и попытался утешить - старыми психиатрическими приемами, которых не мог забыть, ибо они въедаются в плоть и кровь и не страдают даже при болезни Альцгеймера. Но Лида нынче выглядела наглее и презрительнее. Помощь Ивана Павловича она бесцеремонно отвергла.

- Вы, доктора, не можете сделать простейшего дела!

Как пример неудачной психотерапии она нехотя, сквозь зубы рассказала ему историю своего детства, когда была еще девочкой- подростком.

Давным-давно ей снился слон - как он ее настигает и насилует, а она сначала ломается для виду, а потом уступает.

Девочка зачахла. Хотела яйцо вкрутую и всмятку, ей подавали, но она не кушала, а только думала о таких яйцах, желая из первых сделать вторые. Иссохла, изнемогла и перестала выходить на прогулки. И даже не ходила на каток резвиться со сверстниками. Тогда-то ее папа, известный в городе толстосум, договорился в зоопарке, и ночью девочке привели в комнату большого слона, устроив специальный настил. Этим доктор думал устранить причину симптома.

Но слон был безучастен. Он съел морковь, выпил воды, насрал кучу и задремал. Девочка пролежала всю ночь без сна. Утром она презрительно сказала:

- Все вы, даже самые большие - такие!

И поправилась за пару дней посредством мелких пиявок. А заодно приказала папаше уволить шофера и еще пару широкоплечих бодигардов.

- Вот и вся ваша психиатрия! - закончила Лида торжественно и безжалостно.

Иван Павлович не нашелся с ответом. "Сколько же ей лет?" Ему казалось, что он когда-то и где-то читал нечто подобное, но память капризничала и, словно леший в дремучем лесу, выводила его то на Маршака, то на Бианки.

Он симулировал приступ кашля и вышел от Лиды расстроенным, но не обиженным - еще один психиатрический навык, впитавшийся намертво: не обижаться на умалишенных.

Делать было решительно нечего, и он по уже укоренившейся привычке побрел в приемный покой караулить какой-нибудь интересный случай. Там он утешился возле незнакомой бабушки, мирной и мягкой, с сердечным приступом, которая ожидала кардиолога - второй час.

Она встретила Ватникова как родного и сразу пустилась рассказывать про врачей: "И сказал мне ушной: у тебе, Кудряшова, вся перепёнка хрящой затянувши. А камень обцапал желчный проток, и в кровь пошел белый рубин".

- А здесь меня приложили к стеночке. Я сознание потеряла, а народу было много, и вот соседка-то моя меня толкает локтем и булку в рот сует: на, на.

Иван Павлович вдруг осерчал:

- Зачем человеку с сердечным приступом совать в рот булку?

- А потому что булка - это Хорошо, - просто сказала бабушка. - Это Благо. Если ближний попал в беду, то ему надо чистосердечно помочь.

Ватников попробовал на вкус слово "Благо" и выплюнул. Ему было нужно "ЧП".



11

Не зная, чем заняться, Иван Павлович включил телевизор. В его палате-люкс такой стоял, но не работал по причине заползания таракана, который всегда создает проблемы - примерно одинакового порядка - для техники и для людей.

Но кстати вернувшийся Хомский, стараясь услужить приунывшему товарищу, повертел какие-то ручки, навел антенну на вентиляционное отверстие, и передача пошла.

Сначала Ватников, прихлебывая из пузырька, не следил за происходящим на экране. Он продолжал раздумывать о ЧП. Проникнуть в библиотеку? У него нет ключа, придется ломать. Поднимется шум, а от него будет пахнуть овсянкой... Нет, это слабое решение. В голове у него сверкнула идея: вот что ему надо сделать! Нужно пойти и предупредить Медовчина, и заручиться его поддержкой - как Хомский заручился поддержкой самого Ватникова в незапамятные времена. Наверняка д'Арсонваль отчаянно боится такого поворота событий - вот уже и Гоггенморг разоблачена, и в кадрах побывал этот въедливый мозговик: что дальше? Когти следствия подбираются к самому горлу злодея... Его могут опередить.

А если Медовчин послушает Ивана Павловича и насторожится всерьез, то д'Арсонваль, видя изменившееся к себе отношение, ударится в панику и поспешит нанести удар. Он выпустит чудовище и натравит на ревизора...

Постепенно успокаиваясь овсянкой, приправленной, будто специями, здравыми мыслями, Иван Павлович обратил внимание на телеэкран. Во всех больницах принято смотреть разные передачи - "Комната смеха", "Аншлаг", и еще сериалы. Это считается хорошим тоном и признаком скорого выздоровления. Он не особенно удивился, увидев там себя самого в роли Фокусника с аттракционом "Пестрая лента". Иван Павлович стоял на эстраде и выбалтывал врачебные тайны, и публика выла. Фокусник прохаживался и самозабвенно рассказывал:

- Была, значит, у одного, здоровая такая гуля под ухом...

Переполненный зал умирал от хохота.

А Фокусник ходил и гнул свое:

- Так вот у одного бомжа при вскрытии нашли поросячий хвост на заду, финский ножик и женскую грудь. Он из нее молоко доил и кашу себе варил, от каши и загнулся...

Визг и судороги. В зале дрожал потолок, а люстра тоже, конечно, подрагивала.

- А еще к одной у которой муж в командировке, явился этот... ну, вы его знаете, в первом ряду... мистер Мускул! с Проппером... и Триппером....

Дрожательный паралич.

- И теперь, под конец... знаменитый номер: "Пестрая Лента"!

Ватников вывел бабушку, недавно жевавшую булку. Он распилил ее в ящике пилой и вынул изнутри кроликов, голубей, воздушные шары и розовые букеты. А потом поднырнул рукой, завел ее по локоть в самое сокровенное и с проктологической сноровкой начал тянуть, тянуть и тянуть из бабушки бесконечную пеструю ленту....

Внезапно на сцене откуда-то появился д'Арсонваль. Начмед был красен от ярости:

- Вам никогда не снятся вещие сны? - закричал д'Арсонваль. - Мне вот сегодня приснилось, как вы на сцене фокусничали... вскрывали престарелую женщину и вынимали из нее ленту... Вот! - Начмед метнул в Ивана Павловича бумажный лист, исписанный мелким и противным почерком. - Жалоба на вас! Вы оперировали пожилую особу, которая в годы войны проглотила знамя полка, чтобы оно не досталось врагу. И с тех пор оно так и лежало внутри для чувства объемного насыщения. Вы знамя вынули, и без этой реликвии она теперь жрет в три горла. Она пишет здесь, что отныне это уже - переходящее знамя, и она передает его вам... в пожизненное пользование тем же макаром... Извольте войти в коленно-локтевое положение!

Начмед превратился в Медовчина, засунул руку в карман и начал разматывать бесконечную пеструю ленту, которая складывалась у его ног в кишечные краснознаменные петли...

Оказалось, что Иван Павлович уже давно спит перед заснеженным экраном, а Хомский нашептывает ему утешительные слова, от которых снится уже другое, не столь отталкивающее... Ватников сидит на приеме, в родном диспансере. Он не бесправен, он наделен полномочиями, на него не пишут жалобы и не кричит начмед. К нему явилась на консультацию женщина лет пятидесяти, сиамский близнец, хотя все у нее было одно, в единственном экземпляре. Однако стоило ей заорать на Ивана Павловича, как это самое все удвоилось: и рыло, и его выражение. Она вручила ему слепочек, макет своего рыла, размером с яйцо, и Ватников зачем-то откусил от него, оно было булочкой. Возможно, сей сон был отголоском чего-то реально пережитого...



12

Он проснулся вконец разбитым, и рот был шершав изнутри. Стеная, полез под кровать, за плинтус - боярышника не было. Телевизор был выключен - должно быть, позаботился Хомский.

В голове проигрывались недавние события, которые то ли были, то ли их не было вовсе. В иное время, давно, Иван Павлович назвал бы их конфабуляциями - возможно, ошибочно. Ему явилась плачущая Бронеслава Гоггенморг: "Я проклята, - рыдала она. - Негодяй подучил меня.. Я обещала отдаться этому доброму, святому человеку..." "Кому? - допытывался Ватников. - Рауш-Дедушкину?" "Нет, не ему... Зобову..."

- Хомский, - позвал Иван Павлович жалобно.

Но не было и сыщика. Был только Васильев, который стоял в дверях и мрачно смотрел на Ватникова, притоптывая ногой.

Глядя в сторону, заведующий осведомился о самочувствии Ивана Павловича, хотя ответ был очевиден. Ватников мужественно отвечал, что ему лучше, значительно лучше.

- Славно, - Васильев слегка подобрел. - Боюсь, Иван Павлович, что в самом скором времени нам с вами придется что-то решать. Вы лежите очень давно... мы не можем держать вас вечно. Вы сами понимаете. Может быть, мы выпишем вас, вы месяцок побудете дома, а потом мы устроим вас обратно...

- Сюда же? - хрипло спросил Ватников.

Подневольный Васильев отвел глаза.

- Вполне возможно. А может быть, и не сюда... Все зависит от показаний.

- Я понимаю, - сказал Иван Павлович.

Васильев было обрадовался достигнутому пониманию и повернулся, чтобы уйти, но ватниковский вопрос настиг его каленой стрелой:

- Это распоряжение начмеда, не так ли?

Заведующий остановился и вынужденно кивнул.

- Да, Иван Павлович. Но и не только его... Вы знаете, что Медовчин сейчас практически у руля... Боюсь, что его переведут к нам главным. Он просматривает истории болезни, высчитывает койко-дни, вникает во все... - В голосе Васильева проступило уже привычное в последние недели бешенство.

- Хорошо, - покорно сказал Ватников, щадя старого товарища, ибо что тот мог сделать, крепостной холоп? - Мне прямо сейчас собираться?

- Нет-нет, - запротестовал Васильев. - Не торопитесь. Это еще не сегодня, это на днях. Я просто по-дружески, по старой памяти предупредил вас.

- Спасибо, - искренне поблагодарил его доктор.

Когда заведующий ушел, Иван Павлович быстро оделся. Медовчин! Какая дикая, ужасная недальновидность, вопиющая слепота! Пока не поздно, надо идти к нему и выкладывать начистоту голые факты.

Ватников выбрал для этого не самый удачный день, потому что с утра пораньше вся больница стояла на ушах. Прошлым вечером, пока Иван Павлович смотрел телевизор в обществе Хомского, состоялось ЧП, которое он так старательно призывал.

Пьяная санитарка сослепу накормила пшенной кашей труп, и с утра в отделение - да и во всю больницу - полетели молнии, которые метал из морга доктор Величко.

Возмущение патологоанатома не имело границ. Всем и каждому, до кого он дозванивался - Медовчину в том числе - он исступленно орал:

- Весь рот забит под завязку! Но я же обязан разобраться, что там у него - может быть, рвотные массы или каловые! И мне пришлось микроскопировать пшенную кашу! Вы и понятия не имеете, какие я микроскопировал массы! У меня стаж сорок лет! Однажды забыли, зашили ножницы в слепую кишку, а клиент отрыгнул - я их тоже, сука, микроскопировал!

Многовековые традиции слетели с Величко подобно луковой шелухе; гипотетические портреты все тех же обязательных Пирогова, Мудрова, Сеченова и Бехтерева покачивались и озабоченно стягивались в консилиум-хоровод.

Величко визжал так, что у Медовчина заболели уши, и он пошел выяснить, что за притча.

К несчастью, на пути его оказался Иван Павлович - в полном облачении, то есть в костюме, в плаще и с тростью.



13

О трупе, накормленном кашей, имеет смысл рассказать особо, так как история эта поучительна и не так уж невероятна.

Некий мужчина пил и пил себе месяца два - не в одиночку, конечно, а с верным товарищем. И было это, разумеется, не в "Чеховке", ибо всему положен предел, а в быту, в какой-то квартире. Белая горячка проносилась мимо мужчины полуночным экспрессом, и он успел заскочить. Ему начали мерещиться необычные вещи, которые суть явления, ибо все, что явлено, есть вещь в себе.

Но эти явления отступили на второй план перед лицом события более грозного и неотложного. Что-то заподозрив, мужчина имел в себе силы позвонить в Скорую Помощь и пожаловаться на то, что его другу нехорошо.

Когда бригада приехала, выяснилось, что друг его умер два месяца назад. Примерно на первой неделе их возлияний, они только успели начать. Теперь он лежал на диванчике и медленно разлагался, пока не вызвал у напарника тревогу неадекватностью контакта. Ведь они же общались как-то все эти месяцы, беседовали, ссорились, чокались, братались. Ладили как-то, не вызывая друг у друга сомнений.

В чем-то они даже смахивали на братьев Гавриловых - с иной, конечно, судьбой, из другого пространства-времени.

Оставшегося в живых стали выносить и, как водится в анекдотах, уронили. Он приложился очень крепко, черепом, и пришлось отвозить его не в наркологию, как думалось поначалу, а в острую травму, в "Чеховку", где его продержали положенные пять дней и перевели к Васильеву реабилитироваться. Потому что можно было и выписать к дьяволу, но пациент был неприятный: сонный, неразговорчивый, без той задорной чертовщинки в глазах, которая именуется жизнью.

Вероятно, у него образовалась внутричерепная гематома, которую прозевала Вера Матвеевна. Ее, как положено, пригласили, и она прикатила тележку: прибор для ультразвукового исследования головы, на колесиках. Вера Матвеевна, когда занималась таким исследованием, подавала процедуру как некое священнодействие. Она торжественно восседала на крутящемся табурете и держала датчики прижатыми к тому или иному невезучему черепу, строго поглядывая на экран осциллографа, ответно посверкивая ему очками. Вера Матвеевна была уже в возрасте и не очень хорошо разбиралась в ультразвуковой диагностике, но это никому не мешало. Посидев какое-то время, она вставала и с чопорным видом удалялась, а на взволнованные вопросы чаще всего отвечала молчаливым показом большого пальца: во! Лучше и не бывает.

Итак, кровь подтекала, синяк разбухал, и клиент неуклонно загружался. Пока не умер, лежа на койке навзничь, с запрокинутой головой, выпирающим кадыком и разинутым ртом.

Как раз развозили кашу.

Миша и Лена не глядя поставили миску на прикроватный столик. Так было заведено: ходячие выходили с мисками сами, лежачим подавали ужин в постель. Равно как обед, завтрак и полдник.

- Каша! - громко сказал Миша трупу и покатил тележку дальше.

Живительное слово запоздало: клиент не шелохнулся.

Получасом позднее ковылявшая мимо палаты санитарка обнаружила непорядок. Она уже прилично выпила у Марты Марковны, которая была вынуждена поддерживать в ней алкогольную жизнь, иначе санитарка могла уволиться, а рук не хватало.

В палате было темно, половина личного состава отсутствовала, другая половина спала. Один же из спящих лежал запрокинутый и почему-то не ел, хотя стояла каша. Наверно, он просто не мог поесть - и санитарка не ошиблась в этом рассуждении. Люди вообще ошибаются очень редко, они просто не учитывают некоторые обстоятельства, и это приводит к роковым последствиям, но ведь нельзя же охватить все, выпить море, воздвигнуть башню до неба и уподобиться богам - человек ограничен и слаб, он видит только милостиво явленную часть бытия.

- Жрать хочешь, сука? - осведомилась санитарка, задерживаясь у палаты.

Не говоря больше лишнего, она подсела к постели и ловко, проворно заправила кашей разинутый рот. Алюминиевая ложка сноровисто порхала у нее в руке.

Санитарное дело было сделано, кормилица довольная отправилась восвояси и затерялась в коридорах и переходах, среди людей и теней.

Через час Марта Марковна, женщина опытная, зашла в палату и безошибочно констатировала смерть. Вызвали Мишу, и тот поднапрягся, перебросил перекормленное тело на каталку и накрыл простыней.

Он позвонил в покойницкую:

- Забирайте.

- Холодный? - уточнили там после паузы.

Эта пауза была не случайна. Не так давно по распоряжению д'Арсонваля на реабилитацию уложили блатного клиента - в таких ситуациях начмед нисколько не отличался от гибнущего Николаева, а потому его притязания на главное кресло имели некоторые основания. Госпитализация вышла запутанная; формально пациент числился у Раззявиной, на терапии, но вот лежать он почему-то был должен у Васильева. Так было нужно. И нечего задумываться, зачем. И вот незадачливая Лена, которой Марта Марковна поручила покончить с неразберихой в корне, набрала номер терапии и попросила потерпеть, подождать. "За вами числится наш клиент... Пускай он полежит у нас до поры до времени... Не беспокойтесь за него, с ним все будет в порядке..." "Да ради Бога, - ответили ей, но как-то не по-терапевтически. - Пускай полежит. У нас клиент за клиентом, не успеваем вскрывать..."

Это был Величко, Лена ошиблась цифрой.

Случай был пустяковый и презабавный, но в морге с тех пор взяли за правило уточнять некоторые моменты: патологи славятся своим педантизмом в профессиональных вопросах.

Холодного отвезли, и вскоре разразилась гроза.

Медовчину, спешившему разбираться, Иван Павлович Ватников был нужен, как собаке пятая нога.



14

Сам Иван Павлович, абсолютно трезвый и хладнокровный, бродил по больнице, поигрывая тростью. Трость, если успеть вдуматься, неплохое оружие - запропастившийся где-то Хомский рассказывал как-то, что не однажды отделывал тростью разнообразных негодяев.

С третьего этажа Ватников перешел на пятый, с пятого - на второй, со второго - на четвертый, с четвертого - на первый. Лифтом он пренебрегал.

Пациенты, встречавшиеся по пути, жались к стеночке; доктора здоровались - ну, в шляпе, и что здесь такого? Голицын при виде шляпы даже каркнул, что "играют гормоны", и пролетел мимо. Вера Матвеевна, вооруженная молоточком, уступила перед тростью и посторонилась, хотя вполне могла постоять за себя. Ибо чем таким авторитетным, весомым располагает доктор-невропатолог? У него нет ни скальпеля, ни трубки-удавки, ни зеркальца во лбу, ни прибора какого. Один лишь молоточек. Профессору неврологии еще полагается камертон, так на то он и профессор. Простому доктору, особенно при профессоре, ходить с камертоном нельзя. Вот и облизывает этот доктор свой молоточек, тешится с ним, усовершенствует, меняет, устраивает ему апгрейд.

Потому что молоточки бывают разные. Есть обычные - палка да резиновая колотушка; есть и посложнее: со встроенными иголочками и кисточками, которые вывинчиваются - для проверки разной чувствительности. И Вера Матвеевна отчаянно хотела себе именно такой продвинутый молоточек. Задаром, конечно. И дело решилось легко, так как зять Веры Матвеевны работал надзирателем в зоне, с уголовниками. Ну, и сказал ей: "Какие проблемы, теща? Сделают тебе молоточек. Задаром. Пара листов нембутала - не деньги. Только чертеж нужен..."

Чертеж Вера Матвеевна выполнила сама под руководством покойного Кирилла Ивановича. Чертеж умельцы видели, но не очень поняли, зачем это надо. И выбрали опцию по умолчанию - изделие получилось добротное. Во-первых, молоточек был очень тяжелый. Им можно было по-настоящему убить до смерти. Во-вторых - само собой разумеется - у него была очень красивая рукоятка, фирменная, наборная. Ну, и наконец- иголка. Тюремные мастера сочли иголку предметом непрестижным. И встроили в молоточек нож.

Доктор Ватников, злоупотребивший тростью перед Верой Матвеевной, так и не узнал, какой опасности он подвергался. На первом этаже Ивана Павловича, как всегда, невидимым водоворотом затянуло в приемный покой. Он вспомнил о бабушке, которая ела булку и вполне могла еще лежать или сидеть там со вчерашнего? или позавчерашнего? дня. В приемном покое четыре минуты тому назад установился ад.

Доктор Кузовлев, одетый в свой неизменный рабочий комбинезон на голое тело, привез в своей знаменитой карете скорой помощи неприятную пациентку. Это была уже пожилая, подшитая женщина, которая выпила - о том, что ее подшивали, доктору Кузовлеву стало известно не сразу, и только потом ему подсказал это сын женщины, который пришел сильно пьяный и увидел, что мама выпила уже все; он бросил ее с пятого этажа в лестничный пролет. Дом их, надо отдать должное, оказался дружным, все знали друг друга, и соседи с первого этажа вызвали Кузовлева.

Мама вмонтировалась в решетку, которая перекрывала вход в подвал. (Никто никогда не задумывался, как именно летают хармсовские старухи и чем это для них заканчивается).

На третьем этаже она потеряла ногу на уровне колена.

Руку она потеряла на втором.

Винтом вошла в решетку.

Таз был разрезан на куски.

Но осталась жива.

Доктор Кузовлев, увидев живой еще обрубок, немедленно его вырубил сильнодействующим лекарством. Кисть второй руки торчала из плеча. Доктор собрал в мешок все детали от мамы, какие нашел поблизости. И надо было отрезать вторую ногу, она болталась на лоскуте. Спустившийся сверху сын попросил:

- Ой, только не при мне!

Кузовлев утерся рукавом:

- Ну, тогда неси еще один пакет, - приказал он.

Вдруг пострадавшая начала шарить по себе оставшейся рукой, и ее пришлось дополнительно выключать... в общем, очень сложное и нехорошее происшествие.

Достаточно было того, что Кузовлев, когда приехал в "Чеховку", лично связался по телефону с острой травмой и не показывал никаких акробатических номеров, до которых был великий охотник: не ходил на руках, не развлекал сестер карточными фокусами...

Правда, доехали не без песен. Доктор Кузовлев и фельдшер, чтобы не было скучно в пути, всегда сочиняли стихи и песни сами, так что у них в некотором роде складывалось веселое буриме: строчку один, строчку второй. Кому-то где-то плохо, и вот уже мчится спасение; фельдшер:

- На углу стоит аптека!

Доктор:

- У аптеки - два окна!

Фельдшер:

- Задавило человека!

Доктор:

- Много вылилось говна!

Дальше все повторялось хором, два раза.

...Теперь, глядя на маму, уложенную на каталку, Кузовлев сосредоточенно жевал морковку - такую же неизменную, как и его комбинезон. Он всегда носил при себе в кармане морковку, потому что жена выдавала ему ее на дежурство как завтрак: по мощам и елей, по зарплате и пища.

Иван Павлович остановился рядом с каталкой и мрачно воззрился на маму.

- Где же все остальное? - спросил он тихо. Неслышно приблизился Хомский и встал за спиной.

- Собаке скормили, - ответил доктор Кузовлев, пожимая плечами и похрустывая овощем.

- Ага, - понимающе кивнул доктор Ватников. - Началось...

- Что - началось? - с интересом осведомился Кузовлев.

- Сколько у нее было ног? - деловито спросил Иван Павлович вместо ответа.

- Пять, - беззаботно сказал Кузовлев. - Куда вы? Она бешеная, осторожнее с ней...

Но Ватников и Хомский уже позабыли про него. Они перешли на бег.

- В библиотеку, - задыхаясь, приказал Ватников.

- Зачем, Ватников? - спросил Хомский, не сбивая дыхания. - Ее выпустили, она бегает по больнице... Надо искать на этажах...

Но переубедить Ивана Павловича было нелегко.

- В библиотеку! - Впервые в жизни он повышал голос на Хомского.

Тот уступил довольно охотно, и доктор Ватников на полном ходу врезался в Медовчина.



15

Санитарный инспектор пошатнулся и возмущенно охнул.

- В чем дело, гражданин? Почему вы носитесь, как угорелый, по лечебному учреждению?

Ватников молча смотрел на него ясными, полными сострадания глазами.

Тощий хохолок на темени карьериста Медовчина встал дыбом, но этого никто не увидел вследствие колпака.

- Я знаю вас, помню вас, - проскрежетал ревизор. - Постойте, погодите... Вы лежите на реабилитации... отставной психиатр... куда это вы собрались, позвольте спросить? От чего же вас лечат, если вы уже носитесь, как бешеный конь? Не зря я распорядился подать вас на выписку!

Таким же тоном он мог бы распорядиться подать несчастного к столу.

Хомский вознамерился запальчиво возразить, но Ватников придержал его.

- Сергей... кажется, Борисович?

Медовчин медленно раздувался и ничего не говорил. То, что кому-то прославленное отчество "Борисович" может только казаться, явилось для него открытием и лишило его языка.

- Сергей Борисович - пожалуйста, выслушайте меня и не перебивайте. Вам угрожает серьезнейшая опасность. Смертельная. На вас готовится покушение, потому что вы, к несчастью, успели приобрести в нашей больнице приличный вес.

Вконец обескураженный ревизор понял Ватникова буквально и решил, что тот намекает на его брюхо, якобы разросшееся на казенных харчах.

- Как вы смеете... - простонал он, сжимая кулаки. - Кто дал вам право...

- Покушение, - упрямо повторил Иван Павлович. - Имейте в виду - д'Арсонваль не позволит вам перебраться в кресло Дмитрия Дмитриевича. Он специально развел здесь антисанитарию... он соблазнил секретаршу, чтобы та разбрасывала дерьмо... Это страшный человек, достаточно вам будет взглянуть на Луи Пастера. Он пришил собаке пятую ногу и выпускает ее по ночам пугать больных и сеять панику. У вас ничего не пропадало? Ботинки, носки, нижнее белье? Начмед мог украсть их и дать ей понюхать.. Он, знаете ли, безнравственный тип...

В этом пункте предостережения Медовчин затопотал ногами и заорал:

- В палату! Немедленно в палату! Охрана! Сюда, держите его!...

Имея сугубо санитарное образование, Медовчин, как мы уже знаем, совершенно не умел разговаривать с психически больными людьми, к которым он, естественно, причислил Ивана Павловича - и это простительно, ведь он ничего не знал даже о Хомском. Он воображал, будто на них, помешанных, можно кричать, тогда как правилами предписывается обратное: говорить мягко, успокаивать, убаюкивать, затягивать в паутину...

Трость Ивана Павловича опустилась на череп Медовчина. Тот зашатался, и начал оседать, лицо его исказилось от боли. Ватников схватил его за руку и рывком выпрямил.

- Простите, Сергей Борисович, - сказал он участливо. - Но это вынужденная мера. Я спрячу вас в библиотеке, сейчас это единственное безопасное место, потому что собака выпущена на свободу. Зло гуляет на воле... Вы побудете там, пока я с ней разберусь...

Он увлек Медовчина к лестнице и потащил вниз, к библиотеке. Тот слабо сопротивлялся, но Ватников, следуя совету Хомского, пригрозил ему тростью, и ревизор повиновался. Дверь в библиотеку была, как и ожидалось, заперта, но это только умножило силы Ивана Павловича. Он высадил ее одним ударом ноги - ну, не совсем высадил, а просто сломал замок, а дверь устояла.

Внутри подтвердились его худшие предположения.

- Срач-то какой, - прошептал доктор Ватников и толкнул Медовчина на кипы книг, зачем-то перевязанных. Воздух в библиотеке был действительно застоявшийся, удушливый; повсюду царило разорение. Иван Павлович потянул носом, пытаясь выделить запах псины, но не сумел сориентироваться в богатстве некогда полиграфических ароматов. - Побудьте здесь и никуда не выходите, а мы очень скоро вернемся, - пообещал Ватников, выходя за дверь, которую не стал запирать: он и не смог бы это сделать, потому что замок был безнадежно испорчен.

Уходя, он оглянулся: Медовчин сидел на книгах, потирал голову и провожал его благодарным, как почудилось Ивану Павловичу, взглядом.

Проводив Ивана Павловича признательным взглядом, Медовчин вынул мобильный телефон и набрал номер кабинета Васильева. Но тут же передумал, сбросил, и набрал новый.

- Алло, - произнес Медовчин сдавленным голосом. - Это Медовчин. Вас ожидают крупные неприятности, доктор д'Арсонваль. У вас по больнице разгуливает опаснейший псих... вы в курсе? ах, нет? тогда послушайте меня...



16

Иван Павлович быстрыми шагами шел по коридору первого этажа. Хомский едва за ним поспевал.

Они миновали приемный покой, где доктор Кузовлев сидел на каталке и бессмысленно разминал в пальцах зеленый морковный хвостик, как некоторые разминают папиросу.

Беготня вокруг не утихала, и на Ватникова не обратили внимания. Его заметил один лишь казак и неожиданно резво отскочил, освобождая дорогу.

Хомский и Ватников миновали притихший вестибюль. Суматоха осталась позади, впереди лежало мертвенно пустое пространство. Над дверью рентгенологического кабинета полыхал красный фонарь.

И тут Иван Павлович впервые увидел собаку.

Она бежала прямо перед ними, бодро перебирая лапами. Пятая торчала у нее из живота и царапала пол. Собака была не то что огромная, но довольно крупная - по субъективному мнению Ватникова. Не такса и не болонка, но и не волкодав. Она периодически оглядывалась на преследователей, и Ватников имел возможность увидеть вываленный лопатой язык. Вокруг не было ни души, и оба - Хомский и Ватников - вновь побежали.

Собака, словно того и ждала, припустила во всю прыть. Она немного светилась не пойми чем - во всяком случае, Иван Павлович отчетливо различал окутавший ее зеленоватый ореол.

- Стоять! - шепотом закричал Иван Павлович.

Собака бежала. Она направлялась к дверям пищеблока.

Не оставался в стороне и Хомский:

- Тоби! - крикнул он строго. - Тоби, к ноге!

Продолжая бежать, он полуобернулся к Ватникову:

- Она бежит по следу. Эта собака отправится на край света по запаху креозота...

Он говорил что-то лишнее, и Ватников знаком приказал ему замолчать.

Сзади послышалось:

- Иван Павлович! А Иван Павлович! Остановитесь на минутку, куда вы спешите? Нам нужно поговорить...

Ватников обернулся.

Вдали, на границе вестибюля и коридора, на грани света и полумрака, между собакой и волком, в сумерках стоял д'Арсонваль. Стоял там с широко расставленными ногами, со сцепленными за спиной руками. Безупречно одетый, в чистейшем халате с вышитой буквой "Д" и низеньком колпаке, похожем на тюбетейку.

Времени не оставалось, и Ватников побежал быстрее.

- Остановитесь, Ватников! - загремел д'Арсонваль. Из его лицемерного голоса улетучилось всякое дружелюбие.

Иван Павлович настигал собаку. "Я ее вижу. Я ее вижу!" - восторженно твердил он себе, подобно слепому, внезапно прооперированному по поводу катаракты.

- Конечно, видите, - приговаривал рядом Хомский. - Надо просто очень захотеть и набраться терпения. Я знал, что ваше время придет... Но чу! куда это она?

Собака налетела на двери пищеблока, остановилась и стала скрести лапой.

Эта псина оказалась чрезвычайно, удивительно сильной. Тяжелая створка подалась, и уродина скрылась внутри.

Ватников, до слуха которого долетал топот ног настигавшего его д'Арсонваля, издал победный клич и вскинул трость. Хомский ненамного обогнал его и задержался у двери, чтобы подождать и помочь.



17

Как ни странно, на пищеблоке было безлюдно.

Пылали жаром плиты, шипели огромные сковороды, гигантские котлы дымились паром: варился обед.

Очевидно, повара уже снимали пробу и заперлись в своей каморке, куда никто не смел заходить. Пробу снимало сразу много народа: поваров было человек пять, да две судомойки, а еще - водитель похоронного автобуса, лифтер и время от времени - казак.

Собака забегала между плитами, ожесточенно виляя хвостом.

Ватников пригнулся и побежал в этом неудобном положении, намереваясь ее изловить. Теперь у него в руках окажется живое доказательство, которое он предъявит легкомысленному Медовчину.

Предчувствуя недоброе, собака поджала хвост и теперь заметалась.

Позади распахнулись двери, сразу обе створки. Д'Арсонваль высился на пороге и встревоженно смотрел на Ивана Павловича.

- Ни шагу дальше, - приказал ему Ватников.

Начмед вскинул руки, показывая, что безоружен. И широко, очень нехорошо улыбнулся.

Иван Павлович пришел в отчаяние. Хомский? Но мог ли помочь ему Хомский? Тот и не думал помогать, стоял в стороне и молчал. Ивану Павловичу не справиться с молодым, крепким д'Арсонвалем. В любом случае начмед не выпустит его отсюда с собакой под мышкой.

А потому...

Собака, ощутив присутствие заступника, остановилась, села и торжествующе воззрилась на Ватникова. Нога торчала из брюха, словно костыль.

Сияние усиливалось, переходя в ауру.

"Ослепну", - подумал Ватников, щуря глаза.

Начмед сделал шаг вперед, и Ватников отступил, натолкнувшись на горячую плиту, но даже не почувствовал жара. Его загнали в угол, но он не собирался сдаваться без боя и ответил д'Арсонвалю такой же широкой улыбкой. А потом отставил трость, нагнулся и быстро схватил собаку за задние и передние лапы. Та бешено забилась, и Ватникову пришлось приложить немалые усилия, чтобы ее удержать.

- И дальше что? - Д'Арсонваль не скрывал издевки. Он сделал еще один шаг навстречу, после чего Иван Павлович единым резким движением разорвал собаку надвое. Начмед застыл, не веря своим глазам. Ватников стоял перед ним, триумфально держа в каждой руке по лохматой половине собаки; пятая нога шлепнулась на пол и стала напоминать некий утерянный по ходу кулинарии полуфабрикат.

Улыбка на лице Ивана Павловича стала еще шире и лучезарнее.

- Вы не посмеете... - начал начмед, но Ватников громко расхохотался ему в лицо и бросил обе половины в котел с кипящим супом.

Д'Арсонваля перекосило от ярости; он бросился на Ватникова, но тот уже успел вернуть себе трость. Первым - колющим - ударом он утопил ее в начмедовом плече, и тот отпрянул; вторым - изящным маховым - движением Иван Павлович смахнул с головы д'Арсонваля колпак, и тот оказался на сковороде, где в озере масла шипело и жарилось что-то малопонятное, похожее на гигантский кабачок. Потом он опрокинул два котла, не тронув того, где очутилось исчадие ада, и перевернул какой-то бак; пищеблок заволокло паром.

Под его прикрытием Иван Павлович, сопровождаемый Хомским, добрался до выхода; д'Арсонваль метался в молочно-белых клубах, как в тумане, как будто он заблудился на болоте и угодил в трясину; на это Ватников расхохотался в третий и последний раз и отправился к себе на этаж.



18

Придя в палату, доктор Ватников снял плащ и шляпу, повесил на вешалку, переоделся в больничное белье и сел на постель.

Он сидел очень прямо, с бесстрастным лицом. Руки его были чинно возложены на колени. Он просидел так не один час, и Хомский сидел на противоположной, о сих пор пустовавшей койке Зобова, на половине покойника. Они смотрели друг на друга и не видели надобности в словесном общении. Их окутывал мир, убаюкивала тишина.

Подобно дровам в камине, потрескивала неисправная лампа дневного накаливания.

Вскоре к ним заглянул Миша:

- Иван Павлович! Обедать пора.

Ватников, на лице которого написалось хитрое выражение всезнайки, церемонно склонил голову, но не сдвинулся с места. В другое время Мише было бы наплевать, но сейчас его что-то насторожило. Он постоял, с минуту посмотрел на Ивана Павловича и молча ушел. Прошло еще немного времени, и Ватникова навестила Марта Марковна.

- Иван Павлович! Вам нездоровится? Может быть, принести вам сюда?

- Нет, я не буду сегодня обедать, - вежливо отказался Ватников.

- И почему же? - Марта Марковна, повидавшая виды, тоже зачем-то навострила уши. Она посуровела, повинуясь инстинкту; она сделала стойку на дичь.

За ее спиной вырос Медовчин, еще не остывший от гнева.

- Вот, Сергей Борисович, - Марта Марковна указала на Ватникова, сидевшего кротко и гордо. - Отказывается обедать.

- Почему вы отказываетесь от приема пищи? - строго осведомился Медовчин. И, обращаясь уже к Марте Марковне, заметил: - Таким больным у нас не место, он не по нашему профилю. Я сотню раз говорил - и хоть бы один почесался... Мы не приучены кормить через зонд... и насильственного клизмления тоже не делаем, его нет даже в перечне платных услуг...

Иван Павлович снизошел до объяснений:

- Сергей Борисович, в сегодняшнем супе - собака. Я вас предупреждал, но вы не слушали, и мне пришлось разбираться в одиночку...

К Медовчину и Марте Марковне присоединился д'Арсонваль. Он был без колпака.

- Сорвало колпак! - ядовито напомнил ему Ватников.

- Это признание? - Д'Арсонваль изогнул бровь.

Марта Марковна, ни слова больше не говоря, быстро прошла в палату, распахнула тумбочку. Оттуда выкатилась целая куча пустых пузырьков из-под овсянки и боярышника, их было штук тридцать или даже тридцать пять.

Иван Павлович, не обращая более ни на кого внимания, в открытую обратился к Хомскому:

- Похоже, Хомский, что мне придется покинуть насиженное гнездо.

- Не бойтесь, доктор, - откликнулся Хомский, и от его слов на сердце у Ватникова запели скрипки. - Ведь я остаюсь с вами, я никогда вас не покину, мой дорогой друг.

Сердце Ивана Павловича растаяло. Он готов был перетерпеть любые лишения и невзгоды, снести насмешки и унижения ради одной такой минуты, когда бесчувственный, несуществующий призрак вдруг оборачивался на миг, на долю секунды заботливым, горячо любящим другом.

...Прошло еще полчаса, и Васильев, заведующий травмой-реабилитацией, стучался в кабинет Николаева. Бронеславы Виссарионовны Гоггенморг нигде не было видно, приемная пустовала.

Дмитрий Дмитриевич, осунувшийся и постаревший, сидел за столом. Тень Медовчина уже хозяйничала в кабинете, запах Медовчина пропитал пол, стены и потолок. Казалось, что все убранство кабинета, сам кабинет и его обитатель повисли на волоске, водрузились на глиняные ноги, готовы сняться и отправиться с плавание к берегам, откуда не возвращаются.

- У нас... - начал Васильев с очевидным усилием. - У нас, Дмитрий Дмитриевич... неприятность. Нам надо переводить Ивана Павловича, и делать это срочно. Он говорит, что в супе - собака, которую он отобрал у начмеда. И отказывается кушать.

Николаев помолчал, и было непонятно, расслышал ли он сказанное. Но оказалось, что да, расслышал.

- Собака, правильно, - проговорил он безнадежно. - Ведь этого следовало ожидать, разве не так?

Васильев не ответил. Глядя в окно и отчаянно желая хотя бы ненадолго переменить тему, он произнес:

- Что-то Бронеславы Виссарионовны не видно. Не заболела, случайно?

- Я ее рассчитал, - отозвался Николаев. - Уволил по собственному желанию.

- Не понимаю, - сказал Васильев.

Он хотел этим сказать, что недопонял, чьим было это собственное желание - самой Бронеславы Виссарионовны или же Николаева.

- Так вот и уволил, - с ожесточением огрызнулся Дмитрий Дмитриевич. - Вот вы у меня где все... - Он переломился. Внутренние заградительные сооружения рухнули под напором всесокрушающего потока эмоций. - Вы не люди... а какие-то... честное слово, какие-то... пляшущие человечки.

В исполнении Николаева это прозвучало как приговор, презрительный в высшей степени. Васильев стоял и обеспокоенно всматривался в его Желтое Лицо.



2005-2006




© Алексей Смирнов, 2006-2020.
© Сетевая Словесность, 2006-2020.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]