ОСТАВШАЯСЯ СОЛЬ
О книге Виктории Беляевой "Отпустите до темноты". -
"Стеклограф", 2024
"Поэзия - не средство для излияния чувств, – напротив, это способ бегства от них" – писал Томас Стерн Элиот. В книге Беляевой много излияния чувств, той лирики, которая ещё не смогла отделиться от автора, перевариться по её же словам "в горниле... адовом", то есть стать поэзией. Слишком часто поэт жалеет своих непутёвых героев. Но, если бы книга целиком такими стихами бы исчерпывалась, то о ней нечего было бы и писать.
На окне девятого этажа сижу.
Жду с работы маму, тоска и жуть.
Если вниз поглядеть – то тянет лететь в отчаянье.
---
И куда бы деть из памяти подоконники?
Книга написана в домах, которые построены только ради того, чтобы в них были подоконники. Книга написана только для того, чтобы этими подоконниками как-то разобраться: отмыть, перекрасить... Окон-то уже давно нет.
Книгу нельзя назвать неровной, начинается она и заканчивается двумя самыми сильными стихотворениями, между которыми тянется рассказ, если иногда и провисая, то ненадолго, Всё слишком в одном тоне, в одном ключе, но это тоже способ, если тон верный, а ключ подходящий, то рано или поздно найдётся точка, где всё совпадёт, где именно таких слов, таких стихов и надо. Подобных точек в книге немало. Адекватность словесного выражения (неважно мысли, чувства, ощущения) достигнутая как бы случайно, и есть предельный, идеальный вариант поэзии.
Вот память – ненадёжный аргумент,
в ней все живет, как квантовый момент, –
устраивайся в день, что ближе к сердцу.
Связь поэзии с памятью известна и из мифологии: музы – дочери Мнемозины, и из здравого смысла: все наши рифмы, размеры – не что иное как мнемонические приёмы, а книга Беляевой ещё и памятлива в прямом смысле слова, она пытается стать голосом эпохи. Срывы этого голоса в невнятицу и неверность соответствуют невнятице и неверности эпохи. Кажется, что 90-е – это такое время, о котором что ни скажи – всё будет правдой. Всего там было как-то слишком, прямо-таки тошнотворно вдоволь – и горького, и сладкого. А как мало нам всего досталось... так это просто удивительно. А то, что досталось – досталось такими способами, что, не приведи Господь, вспоминать. Вот, например:
Там дядя Носов говорил:
чужое в жизни не бери,
иначе ты не дочка.
Соседский вижу огород,
там огурцов полно растёт,
с редисом кабачочки.
Беляева щедро накидывает примет времени, не заботясь о том, чтоб их как-то увязать, объять единой мыслью. И тут она права, любая попытка гармонизировать то, что пришло на землю именно как проявление хаоса, была бы досадной глупостью, нестерпимой ложью. Такой вот получается перечень разрозненных кораблей.
Странное дело, лучше всего атмосфера времени передана в тех стихах, в которых ни одной конкретной приметы, и которые вроде как писались совершенно о другом:
В ладони у девочки боль да морошка.
А он говорит: "посидим на дорожку".
И крестит. И в щёку целует щетиной.
А девочке больше не два с половиной,
а девочке двадцать столетий не спится,
и море её – это горе из ситца.
Беляева рассматривает эпоху и с точки зрения вечности, и с точки зрения Фонарного переулка, что обеспечивает перспективу и ту верность, которая не достижима голимой буквальностью.
90-ые годы были временем не таким страшным, как смутным. Временем, когда ломался, менялся порядок самых элементарных вещей, даже дважды два иногда дурило и выдавало что-то в иррациональных числах.
По логике, окончание 90-ых должно было привести к какому-то облегчению, счастью, хотя бы катарсису, в общем, к некоему результату. И результат не замедлил проявиться:
Наш огород давно отня́т –
там кладбища ограды.
В 90-ые этот огород был местом голода и болезни, такая была жизнь, но хотя бы жизнь. Из 2024 года, когда издана книга, уже невозможно смотреть на те годы с прежним отчаянием и страхом. В 90-ых была какая-то ощутимая, пусть и жутковатая подлинность, переданная в стихах Беляевой без прикрас. Ощущает ли автор такую же подлинность настоящего я не знаю, во всяком случае, декларировано предпочитает оставаться в "городе семнадцатилетних", мол, "в город сорокалетних я и одна могу".
Приснился брат и говорит: "я жив.
Отец со мной. Костюм льняной пошил
и носит, носит, носит не снимая.
И дед живой. И бабушка живая.
Слова Мандельштама "все мы в детстве ближе к смерти, чем в наши зрелые года" стоят над книгой незримым эпиграфом. Стихотворения о смерти, о мёртвых занимают существенную часть сборника, и даже те тексты, где непосредственно о смерти не говорится, не могут забыть о страшном соседстве и, как бы надышавшись гиблого могильного воздуха, звучат глуше и торжественней, чем предполагали только их собственные слова.
Автор пишет о тех, кто был когда-то в детстве рядом – и можно не объяснять, и так понятно, что они мертвы.
Мы с тобой во времени – кавычки,
что оно напишет нам – не важно.
Ведь действительно не так уж важно, что именно говорит время, важно то, что существует поэзия, которая всё сказанное и недосказанное и даже несказанное вовсе – фиксирует.
Для того и меняются времена, чтобы у поэта не было недостатка в темах, как там говорил Брюсов "быть может, всё в жизни лишь средство..."
Вот что такое попытка поэзии осмыслить время – покушение с помощью негодных средств, потому что времена, все какие были, есть и будут – совершенно не поэтичны: Высокое Средневековье или сама Античность ничем тут не уступают Лихим 90-ым. Безнадёжное занятие, оправданное только тем, что никаких других способов познания, осмысления время у нас нет.
По краю книги проходят сказочные мотивы: Бажов, Марья Моревна. Сказки всё страшные. Марья Моревна – вообще один из самых таинственных фольклорных персонажей: невиданная богатырша, но она же и дочь смерти, дочь мора или моря, чем не русский Протей, сводящий с ума своею изменчивостью. Такой самое место в этой книге.
90-ые в книге Беляевой – это не только тема, но и повод поговорить обо всём на свете, может быть, только так и можно описать эпоху, каждый раз увлекаясь мыслями куда подальше.
А между тем и между этим "вот"
иное настоящее живет,
чтоб в нём по-настоящему согреться.
Даже Бог не может сделать однажды бывшее небывшим. Но кроме бывшего и небывшего есть и ещё кое-что. Каждому, кто задумывался о природе происходящего и о природе памяти это понятно. Мало того, что такое "кое-что" действительно существует, кажется, это вообще основной материал вселенный и лишь изредка в минуты мучительного напряжения сил мы прорываемся к подлинному бытию или небытию, откуда по словам Тютчева "упадаем не к покою, но в утомительные сны".
Из страны, где синий луг не кошен,
где в дожде не слышно голосов,
по ночам ко мне приходит лошадь,
сквозь прохладный, звездочный песок.
Это, наверное, та самая лошадь, которая бредёт без упряжки в стихах Георгия Иванова, куда зашла мимоходом из бунинской прозы. И лошадь снится и луг снится, и по той же сновидческой логике, которая разливает синее вино в кошмаре князя Святослава, луг синь, так цветут асфодели, некошеные асфодели. Страшное стихотворение.
Есть в книге и досадные срывы.
Любка вернётся к мужу, а к папе мать.
Очевидно, что к папе возвращается мама, а к отцу – мать. Или к папе вернулась его мать, то есть бабушка лирического героя. Всё это крайне незначительно и не стоило бы упоминать, если бы это по словам Гамлета "не отнимало какую-то существенную мелочь от наших заслуг". Хотя... как отнять что-либо у такой чеканной строки:
Дым и пеплы мои выпадут в доме твоём.
Книга, как мне кажется, закрыла для автора тему 90-ых. Всё сказано.
Девяностые. Девяностые,
отпустите до темноты.
Сарай сгорел. Девяностые отпустили нас, мы погуляли, погуляли, и догулялись до такой темноты, что дальше совершенно некуда идти. Очевидно, что по словам Сковороды "На новое направление ищи новые ноги". Хочется верить, что у Виктории найдутся ноги (стихи, менее связанные с опытом детства и юности) на новые пути. По всему видно – такая возможность есть, таланта хватает.
Поэзия – это не только способ понять эпоху, но и наконец избавиться, избыть влияние. По обычаю победителей, место, где был чужой, вражеский город (а прошлое для нас всегда чужое и, как бы не было мило, всегда враждебно) засевают солью, чтобы там уже ничего больше не взошло, так и эпоху, которую до конца описали засыпают, вернее, записывают:
Что от нас, наконец, останется? Только соль.
© Дмитрий Аникин, 2025-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2025-2026.
Орфография и пунктуация авторские.
