[Оглавление]

ПРОСТРАНСТВО КОЛОКОЛЬЧИКОВ

О книге: "Время колокольчиков. Прямая речь"
Сборник стихотворений финалистов IV-го конкурса поэтов "Время колокольчиков. Прямая речь",
посвященного А.Н. Башлачёву
"Стеклограф", 2025

Вольность, с какой автор трактует жанр рецензии, превосходится только его же вольностью в употреблении термина "терцет".

У античных греков в ходу была оценка поэтов по мере их близости Гомеру. Не знаю, был ли у жюри соблазн ранжировать конкурсантов по мере близости к Башлачёву, но не поддались. И действительно, зачем Башлачёву башлачёвцы?

Как и все подобные сборники, книга обречена на некоторую неровность. Разные поэты подобранные, составленные в меру объективным, в меру необъективным жюри пытаются стать единым поэтическим текстом. Стихи учатся сосуществовать и даже взаимодействовать друг с другом.

Да, я пытаюсь рассматривать сборник как единую книгу, единый связный текст. И мне горя мало, что авторы ни о чём подобном не догадывались. Подход мой ничем не оправдан, поэтому может получиться интересно.

Насчёт "необъективности" – это не в упрёк, совершенно не в упрёк жюри. В конце концов, необъективность человеческая есть мера всех вещей, которые действительно важны в своем существовании или даже несуществовании.

Надо написать обо всех подборках, попавших в сборник. Для этого нужна суровая самодисциплина. Ведь в сборнике – поэты... Как говорил Вронский о старике Каренине: "Хороший человек, но not in my line". Извините за мой английский.

Заметим, "в целях повышения образованности", что гомеричнейшим поэтом считался Стесихор:

Бесполезно и вовсе не нужно
О тех, кто умер,
Рыдать.

Итак, не рыдания, но стихи.

Михеенко Дмитрий

А на утро, донельзя мерзкое,
на скрипучей тахте очухаться.
Пиво Пермское, брат, губернское
возвращает в реальность молодца.

Выбор стихов для начала книги понятен и закономерен, как итоги "черно-белых девяностых", о которых пишет автор. Перечисление вообще всего оказывается сном, что задаёт тон дальнейшему. Возвращение в реальность не оказывается ли другим сном?

Стихи о дороге из Перми, мимо померещившейся Ниццы, не заглядывая в Чечню, откуда гробы, не заглядывая и в сами гробы, самолётом да в Москву. Все там, брат, будем, как чеховские сёстры!

И странно, что место обозначено: "Пермь-Краснодар". Москва, стало быть, – не конец пути...

Алёна Филоненко

Тебе бы пошёл Питер.
Я Москву всегда ненавидела.
Плюнула в душу Ленинградскому вокзалу
И сбежала.
А в Питере та же Москва.

Побег возможен, но смысл? Как там писал другой грек, не Стесихор, а Кавафис: "За тобой этот город повсюду последует в шлепанцах старых".

Во втором терцете, во второй тройке стихов сборника, жуть становится не только содержанием, но и формой поэзии. Стихи о подспудном, "членистоногом" ужасе бытия. Когда стук о крышку гроба, даже если это стук изнутри, только успокаивает, утешает, потому как всё, "времени больше не будет". Отмучились!

Виктор Лукьянов

Угасшая звезда, тебе под стать,
и мне уже давно пора устать.
С тем растворяюсь. Не изволь считать
молчанье стилистическим огрехом.

Чуть старомодное, классическое звучание строк. Тем лучше, тем ощутимее правда сказанного. Умные стихи об убывании слова. Путь от письма к молчанию. Но то, что было сказано об убывании слова сказано тоже напрасно. Следовательно... И перечитываешь терцет ещё и ещё раз. Как Ахиллес за черепахой...

Андрей Таюшев

С улыбкой во все тридцать три ещё зуба,
красивый такой, восемь пядей во лбу.
Глядим на друг друга. И замерли оба,
и от изумления спёрло в зобу.

Избыточность, всюду избыточность, всюду этот плюс один. И нет никого, с кем бы можно встретиться. Блок в таких случаях задавался вопросом: "Не самого ли себя я встретил на глади зеркальной?" А тут что за вопрос? Ведь не блоковский же. То, что не встретил никого – это понятно, а вот был ли хотя бы тот, кто хотел крикнуть "Здорово, дружище!"?

И хочется крикнуть: "Здорово, дружище!",
но не получатся – голос исчез.
А ветер хохочет глумливо и свищет,
луна освещает равнину и лес.

Стихи – одни из лучших во всей книге. С таким каким-то весёлым цинизмом, с юмором висельника (как будто мы какой-то другой понимаем?). Очень по-русски и очень по-башлачёвски.

Стихи звучат свободно и расковано, от них веет незаёмной мощью.

по пути из Парижа на Вологду
и из Вологды на небеси

Вот уж где владение местом, причём любым местом.

Может, книге было бы лучше без этих стихов.

Не знаю, к чему мне вспомнилась цитата из Евангелия: "никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани"

Анна Хрусталёва

Да нет, ткани чистые –
Всё хлопок да лён,
Только мятые,
Но узоры на них –
Безупречны.

Узоры? Или то изображение, которое осталось на полотне? Лик? Плащаница?

И, никем незамеченный,
Ты стоял
И наблюдал за мной.

"Ты" с прописной буквы, это потому, что слово стоит в начале строки или тут причины посерьёзней?

Виктория Беляева

Чем же поедем мы, мама моя Руте́ния?
Выше заброшенной хаты в саду растения,
там, где арба стояла дедо́в довоенная –
время цветет одуванами белопенными.

Поэзия начинается с неожиданно правильно поставленного вопроса. Чем же поедем? Стихотворение чудесным образом балансирует между всеми сразу смыслами: "медведко" это кто? – очевидная в саду медведка или медведь, которого так называли в некоторых сказках. "Справа шакалы и слева – они ж, под овцами" – так это шакалы в овечьей шкуре? – а волки было бы слишком очевидно. "Родниковинки" – это ещё, может, и раковинки, раковины, те самые, мандельштамовские...

Катится колесница в нас веком-мячиком.
Время становится памятью одуванчиков.

Тютчевская колесница мирозданья. Гаспаров в "Записках и выписках" замечал: "Видение" Тютчева начинается парадоксом; живая колесница мирозданья (целое!) катится в святилище небес (часть!)" А тут поэт ещё заостряет парадокс: мы всё же меньше, чем "святилище небес".

А время, между тем, становится меньше, чем ничем, становится памятью одуванчиков – дохни и отлетит!

Терцет неровный, самый неровный во всей книге. По второму и третьему стихотворению видно, что писал поэт умелый и опытный, а по первому – что писал поэт.

Светлана Блохина

Как же страшно,
как всё-таки страшно
Жить и так ничего не создать.

Стихи так и просятся, чтобы положили на музыку. В стихах чувствуется боль и тоска невоплотившегося слова, а это дорогого стоит.

Тоска по небу остаётся в птице
Нелепой невозможностью лететь.

Надежда Горбик

Как прежде, устоял картонный дом,
Печальной простотой обезоружив.
Здесь яблоками пахнет и вином,
И диким мёдом облетевших кружев.

А вот этим текстам никакой заёмной музыки не надо, они прекрасно держатся на собственной, настоящей, подспудной. Внешняя простота не должна обманывать, это стихи умные, образные, далеко уводящие свой рассказ.

В какую даль летели поезда,
Непознанное превратив в обычай!

Анна Кейс

Ты сам себе и звук, и буква,
Возьми меня, как дочь, за руку,
Меня на свет произнеси.

Образы нетривиальные и абсолютно точные.

И снег, мятущийся над ними
В невыносимом октябре,
Не заметёт следы людей.

Сдержанные октябрьские стихи, которые переходят в зимние, хотели бы и дальше, но дальше никак нельзя, дальнейшая жизнь продолжается только смертью.

Мария Крупеникова

Вся настоящая земля кончается на кладбище
В ладошках и в трёх бросках.

Сборник современной поэзии не может обойтись без верлибров.

В этих что-такое звучит, для понимания чего нужен другой слух. Может быть, более изощрённый.

Юлия Лещук

Небо. Воды прохлада.
Плоские берега.
Только валять не надо,
Боженька, дурака.

Поразительной чистоты голос. Простота текста, подчёркивающая его глубину. То, что изначально кажется неловкостью, как "И истончились нити" произносишь ещё, ещё раз и прямо чувствуешь истончение... Так и надо.

Татьяна Лукина

У каждого должен быть друг из Питера,
Чтобы занять ему, чтобы простить ему,
Чтоб с полуслова всегда понимать его –
Что-то на пушкинском, что-то на матерном.

Опять в стихах появляется Питер. На этот раз Питер, в который имеет смысл ехать, потому что-то как сказано в самом питерском романе "надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти". А тут можно пойти к другу.

И даже время нужно только для того, чтобы просы́паться песком. Главное – внимательно рассматривать, скрупулёзно запоминать пространство.

Стихи эти запоминаются, и с ними хорошо.

А ещё Стамбул и почти бесконечный список. Снова список всего на свете, но другой. Мозаика, из которой можно сложить что угодно, как из отдельных стихов вот эту вот книгу.

Стас Павлюк

Промокший и грязный ползу
по странному этому Питеру.
Однажды увяз охренительно
и вряд ли теперь ускользну.

Да-да Питер. Куда же без него. Все пути когда-то давно вели в Рим, но с тех пор география изменилась.

Стихи, простые, может быть, слишком простые для этого сборника, поэтому без них – никуда.

И из Питера никуда. Точнее, если куда, так в никуда.

Марина Рыбкина

Всё, что есть на земле и жаждет облечься в слово,
Как в доспехи, чтоб навсегда отступила смерть,
Восстаёт из персти и тянет к поэту снова
Свою плоть – воплотиться в вечность успеть.

Как и во времена Антиоха Кантемира, поэт беспокоится о судьбе своих стихов. Мир – страшное место и когда отпускаешь в него написанное слово – оторопь берёт. Но есть и понимание того, что это совершенно необходимо. Поэзия распространяется и распространяется, и конца краю этому не видно. И невозможно представить, что за тем краем...

Это поэт конечен...

...Книга закончена. И можно задуматься, о чём она. Впрочем, это совершенно необязательно: книга состоялась, и это главное. Экстенсивное распространение поэзии. Наплывание её, отвоевание пространств

Кто-нибудь вроде покойного Радищева мог бы назвать книгу "Путешествие из Москвы в Петербург", но мы-то понимаем, что не только из Москвы и не только в Петербург. Метатекст об освоении пространства, пространства поэзии, пространства колокольчиков.

© Дмитрий Аникин, 2025-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2025-2026.
Орфография и пунктуация авторские.