УГОЛ ЗРЕНИЯ

Статьи

– РУПОР ЭПОХИ –
– ЧАСОВОЙ –
– КОБЗАРЬ ЗЕМЛИ РУССКОЙ –
– 90 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ СОСНОРЫ –

РУПОР ЭПОХИ

55 лет назад Нобелевская премия по литературе была вручена товарищу Солженицыну, а в канун летней Олимпиады в Пекине он ушёл из жизни... Тогда поскорбеть толком не успели – Олимпиада на носу, да ещё и война в Осетии вспыхнула. Поскольку всё это он не вовремя, то поступок громкого писателя остался почти незамеченным, и даже хельсинская группа не сделала никаких обличительных заявлений. И пошло всё на тормозах. И идёт на тормозах. А это неправильно. Ведь Солженицын не просто так, а глашатай правды. Можно сказать, рупор эпохи. Многостраничный писатель, глубокий мыслитель и бесшабашный врун.

В 1970 году в биографии для Нобелевского комитета он писал о своих лагерных годах: "Работал чернорабочим, каменщиком, литейщиком". А через пять лет, выступая перед большим собранием представителей американских профсоюзов в Вашингтоне, начал свою речь страстным обращением: "Братья! Братья по труду!" И (имея в виду 10 месяцев на стройке) дальше: "Я, проработавший в жизни немало лет каменщиком, литейщиком, чернорабочим..." Американцы слушали, затаив дыхание. Однако в 2003 году его бывший солагерник по Экибастузу Семён Бадаш в открытом письме заявил, что за семь лет (из восьми) Солженицын "ни разу не брал в руки ни пилы, ни лопаты".

Вообще-то Солженицын – внук крупного кубанского помещика, который разбирался с рабочими, бастующими из-за невыплаченных денег, исключительно карательными методами. В отрочестве Саша мог наблюдать необъятные земельные просторы, некогда принадлежавшие семье и которые были беспощадно национализированы в пользу народа. Будучи отличником и сталинским стипендиатом физмат факультета, параллельно учится и на литературном, где успехов не имеет.

Красивым и определённо положительным фактором биографии Солженицына является его фронтовая юность.

В первые месяцы войны Шурик Солженицын, как дипломированный физик и сталинский стипендиат, был направлен учителем в дремучую сельскую школу, а вскоре перенаправлен рядовым бойцом в грузовой конный обоз. В статусе "повозочного" боится лошадей, о чём пишет в письмах, получает зарплату рядового, но вдруг проходит курсы повышения квалификации командного состава. Направлен в Кострому, где учится на артиллериста. После этого обучения Шурик направлен ещё глубже – в Мордовию, а боевой путь известного писателя начинается с осени 1943 года.

На фронте Шурик использует каждую минуту, чтобы записать свои мысли, в которых категорически не согласен со Сталиным. Он не согласен с тем, что Сталин заключил антигитлеровский альянс с Англией и США, что Сталин распустил Коминтерн, что Сталин изменил гимн страны, он не согласен с тем, что в армии снова, как в царские времена, введены погоны. Молодого лейтенантика повышают до капитана, но Солженицын всё равно не согласен. И чем ближе дело к мясорубке передовой, тем решительнее и категоричнее несогласие. Свои письма юный вольнодумец шлёт по разным адресам и письма, наконец, доходят. Вольнодумца берут под арест и с передовой – где накрапывает сумасшедшая битва за Берлин – отправляют в Москву. Зазевался бы Смерш ещё на месяц-другой, глядишь, и не узнал бы мир никогда Нобелевского лауреата по фамилии Солженицын.

В допросах от троцкизма не открещивается, а выступает убеждённым апологетом. Солженицына приговаривают по 58-й статье к строительству домов в Москве, к работе в закрытых КБ, но большую часть из своих восьми исправительно-трудовых лет он тащит нелёгкую ношу библиотекаря. Ещё в 1941 году Шурик был задержан в ростовской хлебной очереди за антисоветские разговорчики. Тогда он был отмазан отцом подруги – человеком авторитетным и, как оказалось, очень недостойным.

Именно там, в лагерях, Солженицын копит литературный багаж, который оказался весьма востребован во времена борьбы с культом личности. Отсюда и "Архипелаг ГУЛАГ", и "Один день Ивана Денисовича", и "Раковый корпус". В этих произведениях Солженицын выдал согражданам всю неприглядную правду о советской системе сталинской поры. Однако кое-где Александр Исаич явно перегнул свою писательскую палку. Так, уверяя читателя, что лагерная санчасть – это изощрённое орудие истребления зэков, как-то обходит стороной хрестоматийный факт своего излечения от рака именно в лагерной санчасти.

Вокруг образа Александра Солженицына исторически вылепился ореол борца с системой и мученика системы, но резонансная повесть "Один день Ивана Денисовича" выходит отнюдь не в самиздате, а журнал "Новый мир" даже выдвигает её на Ленинскую премию. Премию, впрочем, Солженицын не получил. В сегодняшней справочной литературе причина этого обстоятельства приводится с обязательным риторическим декором, типа "власти стремились стереть память о сталинском терроре". Но память о сталинском терроре тогда достигала как раз гиперболических значений, а премия сорвалась совершенно по-дурацки, из-за локальных происков частного характера. Но за рассказ "Один день Ивана Денисовича" Александру Исаевичу заплатили из расчёта 300 рублей за авторский лист. Таких листов в рассказе было 6. Ничего больше в СССР Солженицын не опубликовал, но получать авансы продолжил. За роман "В круге первом" ему был начислен аванс 2700 рублей. По словам О.Карлайл, за роман "В круге первом" издательство "Харпер энд Лоу" было готово заплатить Солженицыну только в качестве аванса около 60 тысяч долларов. К моменту Нобелевской премии литератор уже имел адвоката Фрица Хееба, который и рекомендовал ему перевести часть премии в европейский банк. В книге "Мстислав Ростропович" автор трагически отмечает, что писатель Солженицын жил тогда на один рубль в день, отчаянно экономя на всём. Может, и экономил. Но на европейских счетах писателя набежала сумма порядка $12.000.000. Валютный счёт во Внешторгбанке у Александра Исаевича появился ещё в 1963 году.

Застенчиво называя свои произведения художественными, то есть на достоверность вроде как не претендуя, Александр Исаич тем не менее выдавал в них чёткие даты и цифры, отчего писательская художественность в сознании искренних читателей обретала вполне историческую твёрдость: "... в декабре 1928 г. на Красной Горке (Карелия) заключённых в наказание оставили ночевать в лесу, и 150 человек замёрзли насмерть", "... на Кемь-Ухтинском тракте близ местечка Кут в феврале 1929 г. роту заключённых, около 100 человек, за невыполнение нормы загнали на костёр, и они сгорели". Да, вот так вот с зэками обходилась система. Уведут в лес на работу, да и бросят. В конце дня, конечно, начальство у охранников спросит вполоборота, где ж, мол, полторы сотни зэков-то, а охранники махнут рукой – оставили замерзать. Начальство понятливо качнёт головой и добавит: завтра, как на работу пойдёте, вы зэкам скажите, чтоб они в костре сгорели – все до единого, а то нечего тут.

И такие бесчеловечные случаи вовсе не единичны. Писатель Солженицын уверяет, что "осенью 1941 г. Печерлаг (железнодорожный) имел списочный состав 50 тыс., весной – 10 тыс. За это время никуда не отправлялось ни одного этапа..." То есть 40 тысяч за одну зиму положили, а это по 200-300 душ ежедневно. Алгоритм утилизации трупов в таких количествах на страницах прозы Солженицына не отражён – ни художественно, ни формально, ни намёком. Циничная же арифметика навязчиво намекает на логистику, которая при самом примитивном решении требует земляного котлована от 500 до тысячи кубов. Ежедневно. И, с учётом грунтов, получается работа как раз на день для 200-300 зэков. Которые ежедневно мрут, создавая фронт для ударного труда на следующий день. Вот так и строили стратегические объекты – в данном случае, дорогу к воркутинскому углю. На объекты особой важности, понятное дело, страна средств не выделяла, не говоря про дополнительное питание, вот зэки к концу рабочего дня и помирали. А чего удивляться, на Беломоре это обычная практика: "Говорят, что в первую зиму, с 31-го на 32-й год 100 тыс. и вымерло – столько, сколько постоянно было на канале", "в сходных условиях в лагерях военных лет смертность в 1% в день была заурядна. Так что на Беломоре 100 тыс. могло вымереть за 3 месяца с небольшим. А тут и другая зима, да между ними же. Без натяжки можно предположить, что и 300 тыс. вымерло".

Да, жестокие цифры. Со смертностью 1% в сутки любая численность заканчивается через 100 дней. Даже блокадному Ленинграду, где люди не то, что лес валить, но и передвигаться могли с трудом, 900 дней было бы не продержаться. Так что лагеря за первые три месяца вымирали полностью и до ближайшей навигации, до новой партии зэков, численность колымских лагерей троекратно уходила в минус.

А что тогда творилось в городах? Да в том же Ленинграде? "Считается, что четверть Ленинграда была посажена в 1934-1935 гг.." – пишет Солженицын и, поигрывая желваками, взывает к совести каждого: "Эту оценку пусть опровергнет тот, кто владеет точной цифрой и даст её".

А ведь нечего тут опровергать. После убийства Кирова в декабре 1934-го в Ленинграде начинаются масштабные репрессии. В закрытом письме ЦК ВКП(б) ко всем партячейкам от 18 января 1935 года в качестве возможных врагов советской власти объявлена партийная оппозиция – "зиновьевско-троцкисты". На 20 февраля 1935 года из Ленинграда в неуютную даль было отправлено 466 оппозиционеров с семьями. Это сухие цифры документов, солженицынская статистика суровей. Ибо четверть Ленинграда это в тысячу раз больше, к тому же четверть от общего числа – это половина мужского населения города. И хотя настоящие ягодки для ленинградцев начались через пару лет, подавляющее большинство работоспособных мужчин – то есть без стариков и малолеток – к тому моменту уже тянуло свою десятку. А с учётом Большого террора, к 1941 году не то что сотни тысяч ополченцев, а вообще мужчин в Ленинграде не оставалось.

Не лучше картина была на заводах и в деревнях: за анекдот – 10 лет; за опоздание на работу – 5; за колосок, подобранный на колхозном поле, – снова 10. Все же про это знают. Свидетельств – тысячи. Правда, трудно найти хоть одного осуждённого за такие преступления, но это не важно.

В "Матрёнином дворе" писатель описывает ужасы крестьянского быта в сталинские времена, разумно полагая, что крестьяне всё равно читать не станут. Мог ли знать рафинированный писатель, что всё описанное – норма крестьянского быта. А коза, которую дипломированный физик описывает с предельно круглыми глазами, для крестьянина – синоним крестьянского счастья.

В "Архипелаге" упоминается история о том, как гражданка была сурово осуждена за катушку ниток. Правда, у физика на уровне логики-интуиции ничего не шелохнулось, а реальный контекст ему был не интересен. Всё и так очевидно – сажали по принципу "как можно больше". Но контекст всё-таки был. Контекст такой, что на фронт пришла партия танков, которые были выбиты в первом же бою, несмотря на опыт экипажей. Когда стали разбираться, оказалось, что в ремне для помпы не хватает кордовых нитей. В мирной обстановке, возможно, всё прокатило бы, но в бою от резких рывков ремень рвался, мотор клинило от перегрева, танк становился мишенью. Следователь поехал на завод, где на проходной тормознули гражданку – да, выносила катушку ниток, ведь у сапожников эта нить пользовалась спросом. В одной ситуации маленький гешефт, в другой – подбитый танк и несколько жизней. Диалектика.

Кто-то цыкнет языком: вот бы такой уровень внимательности/принципиальности да в нынешние реалии... Но нынешние соцсети переполнены нынешними локальными солженицыными, у которых ни ума, ни информации, только праведный гнев. Ведь этот гнев невероятно обожают на Западе.

И вот Запад, любящий российских писателей, глаголющих жестокую истину о своей стране, присуждает Солженицыну Нобелевку, тем более, что Ленинскую премию тот не получил. Мелкая возня советских чиновников всегда работала против логики ситуации, а ведь случись Ленинская премия в биографии Солженицына, Нобелевка за смелость выглядела бы уже комичной. Зато как разошёлся Александр Исаич после Нобелевки. Потеряв чувство грани между художественными приёмами и реальностью, он наотмашь лепит горбатого, а горбатого тиражируют западные СМИ.

Запрокинувшись, как дельфийский оракул, Солженицын повторяет вспененными губами: "Свобода слова, честная и полная свобода слова – вот первое условие здоровья любого общества, и нашего также". С высоты своего нобелевского положения он даёт окончательную оценку советскому обществу, которое "глубоко больное, поражённое ненавистью и несправедливостью", а Советское правительство по солженицынским ощущениям "не могло бы жить без врагов, и вся атмосфера пропитана ненавистью, и ещё раз ненавистью, не останавливающейся даже перед расовой ненавистью". Про какую такую расовую ненависть ляпнул в запальчивости советский писатель не ясно, но сия экзальтация взбодрила Дина Рида, американского певца, и он обратился со словами утешения к нашему писателю. Смысл его обращения: советский писатель рубит здорово, ему остаётся только получше узнать о США. И даёт дельный совет: "Попытайтесь распространить Ваши мысли среди страдающих народов, вынужденных бороться за существование и жить вопреки своей воле под гнётом диктаторских режимов, держащихся у власти лишь благодаря военной помощи США".

Короче, Указом Президиума Верховного Совета СССР "за систематическое совершение действий, не совместимых с принадлежностью к гражданству СССР и наносящих ущерб СССР", Солженицын был лишён гражданства и депортирован в ФРГ. Такая история окончательно убедила людей планеты в героизме Александра Исаича, Александр Исаич стал окончательным властителем дум, а факты, изложенные в произведениях Александра Исаича, сомнениям более не подвергались.

О политическом убежище для Солженицына просил канцлера ФРГ Вилли Брандта аж глава КГБ Юрий Андропов. От глаз внимательных не ускользнул и другой странный пустячок, ибо курировал выдворение Солженицына ещё один страстный борец с советской системой – Александр Николаевич Яковлев, через десять лет ставший идеологом перестройки. Возможно, Александр Исаич и вопрошал с жалобным лицом Александра Николаевича о необходимости депортации, ведь если честно, никому там, заграницей, русскоязычный писатель не нужен. Александр же Николаевич, хитро улыбаясь, отвечал, должно быть, Александру Исаичу партийное "так надо". Ведь и газетная шумиха неспроста организована, и обязательный список подписантов в защиту Солженицына уж по рукам запущен, да и сомневаться в целесообразности решений ЦК не в Ваших интересах, Александр Исаич. Вы же не захотите поменять сияние всемирного рупора и гениального писателя на срамной статус лагерного провокатора и стукача? Архивы надёжно хранят за подписью некоего Ветрова, но исписанные Вашим почерком, 52 страницы разоблачений врагов народа – от случайного вагонного знакомца Власова и школьного друга Симоняна до бывшей жены Решетовской, – и особенно бережно хранится так называемый "экибастузский донос" от 20.01.1952. Участником экибастузской забастовки был Солженицын, а следствием доноса стал расстрел группы заключённых.

Так что поезжайте, куда сочтёте нужным, и пишите, Шура, пишите.

ЧАСОВОЙ

Интернет доверху набит лоботрясами, уроки никто не делает, даже с горки не катаются. Все, как кролики, пишут стихи. А сказать-то нечего, нет впечатлений жизни. Хоть бы государство стройку какую придумало... И лучше – ударную. Талант, конечно, и про можжевеловый куст напишет, как о своём, трагическом. Но это если талант.

А, кстати, что такое талант, талант поэта? Вернее, какие у него составляющие? Кроме "чувства слова" и умения этим словом оперировать. Может ли крупный поэт быть трухлявой личностью? А "личность" без системы ценностей возможна? А "ценности" могут быть мелкотравчатыми? Конечно, если поэт только и пишет размашисто о народе да о народе, нормального читателя это отпугивает. Если поэт носит высокое звание моралиста, это отпугивает ещё больше. Но и гнусавое хихиканье потомкам предлагать неприлично. Есть плакучие ивы, мастерски ноющие о коммуналке, о недодаденной свободе, – отдайте такому его кулебяку и не мучайте, пусть спит.

А что можно было бы предложить потомкам?

Например, стихи Алексея Ахматова.

Вопрос, который сразу напрашивается, который Ахматову и задают – уж не провокационный ли псевдоним придумал себе этот Алексей, ведь "А.Ахматов" это стопудовый гарант читательского интереса. На что Ахматов честно отвечает, что если кто и прибег к такому приему, то Анна Андреевна, у Ахматова это родная фамилия, уходящая вдаль. Хотя и сам Ахматов не прочь иногда публикнуться под псевдонимом "Горенко".

Вообще, сам Ахматов представляется мне эдаким придворным мастером, родословной своей не чурающимся: ибо дед кузнец, отец литейщик, а сам он хоть и ювелир, но всё время в работе, а жабо и парик с буклями надевает в экстренных случаях, когда надлежит предстать пред очи императрицы. Такие персонажи традиционно вызывают скептический интерес придворных бездельников и провоцируют поиск вкусовых изъянов. Но вот со вкусом у Ахматова всё благополучно. Стихи его одновременно и крепки, и весомы, и отшлифованы – до звона. В них нет влажного философского тумана, но есть сократовская мудрость. В них есть былинная печаль, но нет никакой интеллигентской истерики, никакого эсхатоложества. Всё зная о теории стиха, владея обширнейшим арсеналом технологических средств, в поэтике Ахматов придерживается своего спокойного фарватера, более-менее традиционного. А при необходимости легко срифмует портрет с пролётом, как бы намекая эстетам, что всё путём, всё путём. Он может методично, с соломинкой в хирургических пальцах, рассматривать какую-нибудь муху или жучка, и ни позы отстранения при этом, ни театрализованных сентенций, ни слёз умиления из-под круглых очков. С той же соломинкой он будет исследовать умственное устройство юного математика и сделает свой – хозяйский – вывод. В нужных пропорциях Ахматов ироничен, социален, сентиментален. Он может писать про огородные дела, может запросто признаться в любви к родной природе, а чопорному читателю и возразить будет нечего. Ибо сделано всё в здравом уме, литературно взвешенно и абсолютно искренне. Найти такой баланс, постоянно чувствовать его (ни разу таки не поскользнувшись) – это, граждане, признак породы.

Вообще, что касается искренности и жизненной позиции без выкрутасов, то для современной поэзии нынче времена не лучшие. Почему-то. С точки зрения технологии письма, интонационных оттенков и прочих замечательных вещей, отечественная поэзия переживает сейчас свой наивысший взлёт, свой бриллиантово-платиновый век. А вот сам поэт, биологический, измельчал, что ли, мимикрировал – шёпотом и по стеночке, извиваясь. Всё помаленьку обросло бродским, только силы не набрало. Нет, есть решительные пацаны, пишут, не таясь, – про гениталии, про всё такое. В крепких терминах пишут. Молодцы. Гренадеры. Но вот как-то не восхищает оно, не верится в такую поэзию. Ибо не в небеса хлопцы пишут – для девушек, таких же неряшливых. А поэзия, извините пожалуйста, это монолог. Вернее, диалог – немой, внутренний – с небесами. А как раз там, внутри (или там, наверху), этих крепких слов и нет. За ненадобностью.

Стихи бывают различными по ментальной, что ли, природе. Как то: отвлечённо-описательные, конкретно-повествовательные, мутно-никакие, откровенно сконструированные, высосанные из книг и т.д. Стихи Ахматова сюжетны, но без кондовости. Сюжетность можно трактовать как рациональное и антизадушевное, –сторонники поэтических порханий именно так и будут трактовать его амплуа. Но и тут Ахматов находит ловкий баланс: сюжетная канва в его стихах – лишь связующее для поэтического материала. И тексты так сцементированы, что подвинуть ничего невозможно. И выверены тексты так, что подвинуть не захочется. Он не оставляет, сукин кот, даже щёлочки для редакторских сомнений. Но хорошо ли это? Хорошо. Ахматова можно критикнуть за то, что структурная организация его стихов апеллирует к 1970-м, а можно восхититься преданностью "старой школе", ведь всё у него сделано на образцовом уровне. В педагогически правильных дозах он апеллирует и к разуму читателя, и ко всему остальному. При этом они, стихи, ничуть не утомительны и неожиданно разнообразны по ходам и приёмам. Сама сюжетная канва у него – предмет для исследования; никогда не известно, куда он вырулит.

При всей своей традиционности, стихи его непредсказуемы.

Да, креативные свойства этого Ахматова подозрительны. Из любой фитюли он сделает стих, он неистощим, он неутомим, как швейная машинка. И в стихах у него всё движется, ползает, скребётся, растёт, цветёт, жужжит, стрекочет. Механические крабы, тритоны, богомолы, дрозофилы, червячки, паучки, пожилой кактус с пушком на затылке, стрекозы в шлемах, диплодоки, хомяки, сороконожки, сыроежки. Словно Голем, словно снегоуборочная машина, он загребает всё это, всё, что попадает в зону видимости, и – делает, гад, вещь качественную, одухотворённую. Комарик и экскаватор в его руках обретают свою биографию, свою усталость.

Автор умён и эрудирован. Эрудирован от пиццикато до гугола. Одних только напитков его поэзией воспето: пиво в кружке с пеной, пиво в трёхлитровой банке, портвейн, выпитый на треть, водка в рюмке, водка во фляге, водка лечебная, спирт, вино в кубке, глинтвейн, вино красное мерзостное, остывший чай, тёплое "Эрети", янтарная цикута и раствор для протирания плат. Просто сомелье какое-то.

... Во все времена, особенно в сытые, очень много говорится о хождении своим путём. Говорят об этом честно и громко, вены на шее вздуваются. Все моложавые поэты ходят или собираются ходить таким непременным путём. Но ходят, как правило, приподняв игриво бровь, с оглядкой на остальных. Чтобы, не дай бог, не отбиться от общей тенденции. Странный дуализм, нехороший.

В этом смысле Ахматов – исключение. Да, он не слишком юн, у него неприличный юбилей, но "самостоятельным" он был всегда, с первой книги. Он как часовой – стоит со штыком, и хоть тут что. И часовой не сам по себе, а на границе эпох, за которой, как знать, диктат пошлого, пластмассового, безыдейного. А то и вообще – искусственный интеллект.

Своими стихами нынешний Ахматов будто демонстрирует вызывающее безразличие к величавым рассуждениям культуртрегеров. Он пишет и пишет стихи, каких культуртрегер писать не велит. Культуртрегер – это не обогреватель на керосине и не фамилия главного филолога, это разновидность комсорга. Таковой прижился в закоулках Интернета и мутировал. Маленький, в бейсбольной шапочке. Сам он ничего литературного не написал, но его мысли о литературе в высшей степени авторитетны, потому что и он, в свою очередь, ссылается на продвинутое мнение некой продвинутой американской поэтессы. Какой-нибудь, батюшки мои, загадочной Экземы О’Кариэз. Если хочешь выбрать свой собственный путь, товарищ, постучись к нему в экран, к культуртрегеру.

Сейчас, когда нет ни запретов, ни ориентиров, иметь свою творческую позицию почти невозможно. Ахматов имеет. Позиция эта ясна и устойчива. Он толково девушку обрисует с выпуклостями и, не боясь высокомерных взглядов, обстоятельно опишет приготовления старого фронтовика, который собрался покончить с жизнью. Он социально и нравственно вменяем.

И поэтому, если он говорит, что "не страшно умирать, // Только б, Господи, спокойно // И достойно всё принять", – веришь.

Алексей Дмитриевич Ахматов обладает очевидным свойством классика – его стихи можно крошить на цитаты и вывешивать в классах.

Не то что б перед нами такой образцовый персонаж в ботиночках: и безобразникам тростью погрозит, и бабусю через дорогу переведёт. Ахматов действительно лишён модного цинизма – и через дорогу, если что, переводёт, и грядущих поэтов воспитывать возьмётся. А в минуту праздности взойдёт на мостик через Обводный канал и, как заведено, бутылку красненького откупорит. Литератор. Без жеманства он пишет о душе, о поэзии, о судьбе русского языка, но и бутылок разнообразных у него в стихах хватает. И в стихах, и наяву.

В конце восьмидесятых годов ушедшего века в статусе председателя молодёжной секции зашёл я по нужному делу в Союз писателей. Союз наш был красивый, несгоревший, с мраморными ступеньками, с бронзовым В.В.Маяковским, с перилами всякими. Был там и буфет с большущей антикварной картиной (Где-то она теперь, чьё украшает тихое жилище?). Столы, стулья, полузнакомые мальчики и писатели, писатели. Когда многоуважаемый Битов со мною по-свойски поздоровался, установилась почти правительственная тишина. А затянувшуюся эту тишину прервал шёпот: "Лёша Ахматов идёт". Ахматов тогда был молод и полон волос. С ним я ещё знаком не был, но словосочетание "Алексей Ахматов" встречал в связи с тем, что у Ахматова вышла книга стихов ("Солнечное сплетение"). А в те времена такое было невозможно. Книга лежала в "Лавке писателей" – что тоже не хо-хо, – а раскрыв книгу на первом же стихотворении, в первой же строке можно было прочесть: "Мой быт, я знать иного не хочу". Сама конструкция фразы, какая-то со свистом, конногвардейская, с вызовом, но без выпендрёжа, и эта лихая запятая в середине – всё говорило о том, что парень-то ничего. С первой запятой стало понятно, что деепричастная хворь этим стихам не грозит.

И вот, Союз писателей СССР, буфет, Ахматов вошёл, если так можно сказать. Его усадили за наш столик, но был он очень выпивши и никого не узнавал. Довольно долго он сидел, опустив богатырскую голову, а потом собрался с мыслями и сломал в руке стакан. Не произнеся ни слова, за какие-то несколько минут, Ахматов окончательно утвердился в моём сознании как настоящий поэт.

Что ж, он умеет пить, но не делает из этого профессию. Он на слуху сто лет, и не амбициозен. Он поэт, но у него здоровая психика.

А это редкое явление в литературе. Ценное.

* * *

Лес в строительных лесах,
Словно храм на капремонте,
Сквозняки на этажах,
Краны аж до горизонта.

Всюду стропы, балки, взвесь
Пыли солнечной в палатах.
Принимают с юга всех
Гастарбайтеров крылатых.

Зеленушка, королёк,
Горихвостка, дрозд рябинник,
Гаичка, лесной конёк,
Зяблик, пеночка, крапивник.

Не один стучит теперь
Перфоратор дятла в елях,
Вновь войдёт в резную дверь
Май из ризницы апреля.

Значит это знак и нам
Продвигаться к лесу, к лету.
Все пути приводят в храм,
Храм вести обязан к свету.

КОБЗАРЬ ЗЕМЛИ РУССКОЙ

165 лет, как осиротела земля русская, ибо 10 марта 1861 года умер Тарас Григорьевич Шевченко.

Ну что. Народился Тарас Шевченко 9 марта. А 10 марта умер. Погулял, называется. Будучи с утра неустойчивым, покатился по лестнице, в связи с чем и умер.

Правда, народился он в 1814 году, а умер-то в 1861. И с момента рождения до смерти он успел побывать в крепостных, выкупиться из крепостных чудесным образом, отучиться в Академии художеств, получить звание (диплом) художника, попечататься на украинской мове, стать популярным, успешным, вальяжным, побороться с самодержавием, побывать в солдатах, стать академиком и неизменно при этом пить-пить-пить. От своих наклонностей он так опух, что "в порядочном доме стыдно было бы иметь его дворником". Это цитата Дубельта.

В Российской Империи (как впоследствии и в СССР) очень любили многонациональных представителей с творческими наклонностями и всё, мало-мальски достойное культурного внимания, раздували до титанических значений. Так получилось с Шевченко, который в нужном месте и в нужное время подвернулся под руку, да и был успешно вписан сначала в авантюру, а затем и в геополитический проект.

Именно в геополитический. Поскольку Кирилло-Мефодиевское братство, в которое вляпался наш Тарас Григорьевич, задачами своими дублировало все политические организации, с той лишь разницей, что провозглашалась идея высокая и широкая – панславянское государство. Типа: Украина, Польша, Болгария, Сербия, Чехия и европейская Россия. А во главе – президент и двухпалатный сейм. Чтобы всё, как у людей, а не как в лапотной Российской империи.

На 22-летнего крепостного малоросса, рисовавшего голые статуи в Летнем саду, наткнулся художник Сошенко. И всё бы ничего, но Сошенко этот был представителем как раз малороссийской диаспоры. Что тоже ничего, если бы творческий коллектив диаспоры не занимался странностями: а выпускал коллектив книги на малороссийской мове. Странность же заключалась в том, что целевая аудитория в Петербурге практически отсутствовала, а книгоиздание по тем временам было зело затратным. Но если поначалу этнические байки на комичном наречии были восприняты как изощрённый юмор, то дальше случился конфуз. Популяризаторы были пойманы на подлоге: им специалисты объяснили, что это не народное творчество, а лабуда бутафорская. Некрасиво получилось, загрустили популяризаторы. А тут – хлопчик з-под Киеву. К тому же настоящий, крепостной.

Сошенко – к Брюллову, который в своей мастерской уже пригревал малороссов. Брюллов – к Жуковскому, который воспитывал цесаревича. Вместе администрацию Академии трясут, культурную общественность на дыбы подняли: вызволять из крепостничества надобно парня-то, ибо статуи рисует.

Глядя на это, Энгельгардт, барин Тараскин, раскатал невероятную губу и зарядил аж две с половиной тысячи. Деньги колоссальные, а наглость несусветная. Постыдись, Энгельгардт, это же средняя зарплата за 10 лет, он что, Тараска твой, из драгоценного металла? А Энгельгардт – нет, и всё. Я, говорит, в правовом обществе живу и желаю продавать Тараску за 2, 5 тысячи. Откуда в Энгельгардте столько наглости? Так он племянник князя Потёмкина. Как видим, мир тесен.

Брюллов назвал Энгельгардта самой крупной свиньёй в торжковских ботинках.

Вообще многие отмечали вербальные таланты Брюллова. В русском языке даже закрепилась брюлловская идиома "отсебятина". А к делу Шевченко подключился Венецианов, который много крепостными занимался и вообще придворный художник. Но свинья-Энгельгардт стоит на своём в великолепных ботинках, а это значит, Тараске век воли не видать. Брюллову-Венецианову-Жуковскому отступать тоже нельзя. Все согласны, отступать нельзя, а громче всех не собирается отступать некий молоденький поэт по фамилии Гребёнка, этот сам примазался. Где взять денег? Придумали лотерею: Брюллов напишет и выставит на аукцион портрет Жуковского, а кому он достанется в лотерею, тому и платить. Аукцион проходил с помпой: в Аничковом дворце. Разумеется, лотерею выиграла Императрица. Но Энгельгардт не успокаивается: ассигнациями не хочет, хочет серебром. И ведь как в воду глядели-то: серебром получилось ровно столько, сколько сам Тараска и весил. Просто античный сюжет какой-то.

Вот таким хлопотным образом безвестный хлопчик-холопчик з-под Киеву получил вольную – за огромные деньги жинки самодержца при содействии крупнейших деятелей культуры.

"Какую биографию делают нашему рыжему", – прошептал поэт Гребёнка художнику Сошенко.

Но и поэт Гребёнка – он не просто так. Это его бессмертному перу принадлежат строки "... очи чёрные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные". К тому же он оказался предводителем диаспоры и главным популяризатором заветов Ивана Котляревского, то есть украинской мовы. Теперь, при наличии настоящего холопа, их, мистификаторов и фальсификаторов, никто ни в чём упрекнуть не сможет.

А упреки-то аргументированные и полемика-то давняя.

"... Вы говорите: язык... Да разве существует малороссийский язык? Я попросил раз одного хохла перевести следующую, первую попавшуюся мне фразу: "Грамматика есть искусство правильно читать и писать". Знаете, как он это перевёл: "Храматыка е выскусьтво правыльно чытаты ы пысаты..." Что ж, это язык, по-вашему? самостоятельный язык?" (И.Тургенев "Рудин").

Тем не менее творческий родник Шевченко-литератора в этот период бьёт. Он начинает печататься. Причём в "студенческом" ещё статусе. Любопытно, что его произведения на русском не печатаются ввиду литературного уровня, а вот на мове – очень даже. Так же любопытно, на чьи деньги был издан первый сборник "Кобзарь". А поскольку издательства этническими причудами не интересуются и критика таланта Шевченко упорно не замечает, то помощь приписывается Гребёнке. Но Гребёнка был полковым преподавателем грамоты и денег таких иметь не мог: известно же, что третье переиздание обошлось спонсору в 1100 рублей. А всего при жизни Шевченко было 4 переиздания "Кобзаря". Плюс разные публикации в альманахах и журналах.

Как художник, Шевченко хлопот и ожиданий не оправдал. Хотя его явно лоббируют в процессе учёбы. Он получает медали за картины, которые в фонде Академии не сохранились, но те немногие картины маслом, которые зреть можно, включая автопортрет, выдают слабого рисовальщика и слабого живописца. Однако графические пейзажи, особенно монохромные – вполне, вполне.

В тот же "студенческий" период вышли в печати "Гайдамаки". Примечательно это произведение тем, что режут там гайдамаки направо и налево всех, особенно евреев. Поначалу никто ничего не заметил (ну, режут себе и режут), – поскольку петербургский читатель охотнее читал что-нибудь по-французски, чем на причудливо-славянском. А при заинтересованном чтении "Гайдамаки" оказались переложением польской книги "Вернигора". Вряд ли сам Шевченко по причине образованности читал книгу Михаила Чайковского, этого борца с царским режимом и за независимость Польши, а вот светские наставники Шевченко из диаспоры читали наверняка.

Светские наставники Шевченко приучают молодого человека к богемной жизни, то есть к пьянке, а заодно разъясняют ему, как несправедливо устроена жизнь. Гребёнка и Сошенко знакомят Шевченко с апокрифическим источником "История русов" – как счастливо жилось малороссам в составе Польши, как ярко светило тогда солнце, как сладко птицы пели.

Правда, о циничной природе этого национального феномена писал ещё Тургенев:

" – Если б у меня были лишние деньги, я бы сейчас сделался малороссийским поэтом.

– Это что ещё? хорош поэт! – возразила Дарья Михайловна, – разве вы знаете по-малороссийски?

– Нимало; да оно и не нужно.

– Как не нужно?

– Да так же, не нужно. Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: "Дума"; потом начать так: "Гой, ты доля моя, доля!" или: "Седе казачино Наливайко на кургане!", а там: "По-пид горою, по-пид зелено'ю, грае, грае воропае, гоп! гоп!.." или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтёт, подопрёт рукою щёку и непременно заплачет, – такая чувствительная душа!..

– Помилуйте! – воскликнул Басистов. – Что вы это такое говорите? Это ни с чем не сообразно. Я жил в Малороссии, люблю её и язык её знаю... "грае, грае воропае" – совершенная бессмыслица.

– Может быть, а хохол всё-таки заплачет".

О, не могли знать мечтатели, что не пропал их скорбный труд.

Ста лет не пройдёт, и в 1921 году Польша, плюнув на Версальский договор, захватит Украину. Не всю, только Западную. Кляти москали за свою многовековую подлость выплатят ляхам 31 млн рублей золотом за страдания в тюрьме народов и ещё 18 млн за эксплуатацию польских культурных ценностей. И всем станет хорошо. А на Волыни, где 80% украинцы, из 2.000 украинских школ к 1939 году останется только 8. Стало быть, сокращалось количество украинских школ в то благословенное время с динамикой по 111 школ в год. В период же Гражданской войны прославился на Украине милой атаман Тютюнник. Он посотрудничал и с Коновальцем, и с Петлюрой, и с поляками, и с большевиками. Большевиками в конце концов и расстрелян. А вспомнился потому, что был внуком Тараса Григорьевича. То есть, мир по-прежнему тесен.

В общем, под патронажем продвинутых земляков Тарас пьёт вдохновенно. Пьёт, пьёт, отходняки безвозвратно тяжёлые – и Тараска нешуточно ожесточился. Всё гневнее и гневнее бросает он взоры на двуглавого орла. Всё бескомпромисснее и бескомпромисснее его суждения о царе и народе. Всё лютее и лютее сжимает он зубы в думах о несправедливости. Популярность его растёт.

Вместе с популярностью Тараска осваивает дендизм: чёрную икру, ананасы, французское вино, шампанское, ром, сигары, театр, аристократические салоны и безудержный секс, секс, секс. Чтобы соответствовать образу денди, Тараска как-то приобрёл модный плащ по цене крестьянской избы. Почему нет? Он же свободный человек.

Образ Тараса Григорьевича неразрывно связан с его рекламной фотографией в мужицком зипуне и обильными усами. Но есть и другие фото, где Шевченко тот ещё модник в галстучке. Эти фото менее популярны, ибо разрушают образ горевателя о доле народной. К слову, идеологему "украинский народ" Шевченко не использовал вовсе. Вышиванку, да, одевал для театрализованных действий – читал стихи на мове по многочисленным просьбам столичных князьёв-графьёв. Восторгались, как дети, хлопали. После чего Тарас переодевался в светский костюм и шёл ко столу, жевать рябчиков.

И ежели товарищи корешу-Тараске показывали очередную поэму, записанную давеча за пьяным вусмерть кобзарём, то почему бы её не признать, с похмелья-то? Не станут же друзья обманывать.

Впрочем, иллюзий не надо, хохол не лох. Как пишет Дубельт, Шевченко "молодость провёл в бегах, пьянстве и воровстве", и пользу из обстоятельств извлекать умел с юности. Ещё когда отчим пристроил Тараса "консулом" в церковно-приходскую школу – следить за успехами учеников (то есть, сечь за неуспеваемость) – Тарас сориентировался правильно и регулировал степень наказания в соответствии с дивидендами. Тех неуспевающих, от которых певец народных страданий ничего не получал, сёк беспощадно.

(В штате Миссури порка непослушных учеников была отменена в 2001 году и в 2022 была восстановлена).

Итак, творческий человек, даже если он стандартный холоп, очень охотно верит в свою исключительность. А это всегда чревато бедами самого неожиданного масштаба.

Разругавшись с питерской богемной диаспорой – у жены одного, видите ли, родился ребёнок, вылитый Шевченко, – Тарас Григорьевич уезжает на батькивщину. Где в качестве национально-освободительного поэта принимается в Кирилло-Мефодиевское общество. Члены которого, во-первых, борются за освобождение Украины из российского рабства (то есть, за выход Малороссии из России) и, во-вторых, делают это на деньги лорда Блумфилда, британского посла. Согласно доктрине Шевченко, столицей "славянской федерации" надлежит быть Киеву, а не Москве. Вот так. Принципиально. Но в 1847 году филологов накрыли, заговор раскрыт. Ладно, Тараске грезилось сделать Киев матерью, но оказалось, написал он два пасквиля – на императора и на императрицу. Читая пасквиль на себя, государь хохотал и, вероятно, "дурак не пострадал бы"* (*Белинский), но когда государь прочёл пасквиль на императрицу, задумчиво произнёс: "Положим, он имел причины быть мною недовольным и ненавидеть меня, но её-то за что?" (При осмотре бумаг в портфеле Шевченко обнаружились "самые безнравственные картинки на Государыню Императрицу; и самые неблагопристойные стихи на счёт Ея Величества". Когда спросили Шевченко: что это? Тот героически отвечал: "Простите, вперёд не буду!") Ему предложили послужить в армии. От предложения Шевченко отказаться не смог. Впрочем, и служба у него была в укороченном формате. Он спал и питался отдельно от других солдат, в "оренбургской глуши", оказывается, в ходу были "званые обеды" и прочие "аристократические посиделки", которые Шевченко и посещал. И за это время кобзарь почему-то ничего не написал на мове. Правда, никакой "украинской мовы" в эпоху Шевченко попросту не существовало, по крайней мере, о ней никто, кроме "узких специалистов", не знал. Иван Котляревский русским по белому написал в своей "Энеиде", что "сие произведение написано на малороссийском языке". Лингвисты, филологи, публицисты и этнографы середины XIX века также сходились на том, что "малороссийский диалект объективно существует и на нём говорит большая часть населения Малороссии". Но всё же: на малороссийском диалекте.

Свидетельства очевидцев свидетельствуют: Шевченко говорил только на языке клятых москалей. Возможно, сатрапы запретили ему писать на мове и рисовать на мове. Но рисунков он сделал достаточно. А вот дневник, который вёл рядовой Шевченко (любивший до изнеможения родную речь), писался исключительно на русском. И, надо сказать, интересные вещи писал там рядовой Шевченко. Солдатиков именует сволочью, животными, нелюдями. Жить в казарме не может (проживание на частной квартире выхлопотал ему Даль). Отношения с сослуживцами не сложились, вероятно, из-за наклонностей, приобретённых Тарасом Григорьевичем ещё во времена протестных акций: как-то его застукали лежащим с англицким актёром и страстно с оным целующимся.

Возможно, личные записи делались по-русски в знак осознания того, что родись он, Тарас Григорьевич Шевченко, не под Киевом, а западнее, подо Львовом, то там, в цивилизованной Европе, в Австро-Венгерской империи, пасти ему, крепостному украинскому мужику, барскую скотину до скончания дней, в мечтах о торжковских ботинках выдувая на свиристелке этнические звуки.

... Освободили Шевченко по ходатайству вице-президента Академии художеств графа Ф.П.Толстого и жены его А.И.Толстой, графини. Брюллов-Венецианов-Жуковский были уж померши и русская аристократия передавала судьбу украинского горемыки из рук в руки – как олимпийский огонь. На Украину милую не поехал, поехал в Санкт-Петербург, который называл сатанинским городом.

Вообще-то бывшим ссыльным было запрещено проживать в столице, но для Шевченко сделали исключение. Вернувшись в столицу, солдатик Шевченко попросил произвести его в академики живописи. Произвели. Его и Пукирева. Но если уровень Пукирева известен – с "Неравным браком" он попадёт в фонд отечественной живописи, – то что мог предложить высочайшей комиссии Шевченко? Произвели по совокупности всякого-разного.

Так что последний свой год академик Т.Г.Шевченко жил, не просыхая, и умер достаточно молодым, как надо отпраздновав 47-летие. Пополнив бесконечные ряды жертв российского бесправия, бесчеловечного унижения и самодержавного гнёта. Оставил Тарас Григорьевич наследие в три-четыре десятка стихотворений и поэм, написанных разными почерками, плюс несколько графических произведений. Наследие то есть не самое густое. Причём как в количественном, так и в качественном плане.

Ни прогрессивный Белинский, ни даже писатели-малороссы из числа друзей и единомышленников, никто доброго слова во след не сказал. Все отозвались о Шевченко как-то небрежно.

Николай Гоголь: "Дёгтю больше, чем самой поэзии. Да и язык..."

Пантелей Кулиш: "Муза полупьяная и распущенная".

Иван Франко "Средний поэт, которого незаслуженно пытаются посадить на пьедестал мирового гения".

Виссарион Белинский, обожавший фронду в любом виде, оценил литературное наследие великого кобзаря скептично: "Простоватость крестьянского языка и дубоватость крестьянского ума". В письме по поводу поэмы "Сон" Белинский величает Шевченко хохляцким радикалом. Будучи тоже радикалом, Белинский пишет: "Это враги всякого успеха. Своими дерзкими глупостями они раздражают правительство, делают его подозрительным, готовым видеть бунт там, где нет ничего..."

Да и сам Шевченко иногда бывал искренен: "Я из грязного чердака, я, ничтожный замарашка, на крыльях перелетел в волшебные залы Академии художеств. Но чем же я хвалюся? Чем я доказал, что я пользовался наставлениями и дружеской доверенностью величайшего художника в мире? Совершенно ничем... Чем занимался я в этом святилище? Странно подумать. Я занимался тогда сочинением малороссийских стихов, которые впоследствии упали такой страшной тяжестью на мою убогую душу."

Работа над памятником тысячелетия Руси, куда хотели поместить запойного Тараса рядом с царями и полководцами – мол, национальное достояние – началась ещё при жизни последнего, в период беспробудного пьянства. При этом персона опухшего лоботряса котировалась выше персоны Николая I: фигуру императора, при котором Россия достигла максимального мирового авторитета, в список включили в последний момент.

Умер-таки Тарас с перепоя – возможно, всю неделю отмечал отмену крепостного права. Можно даже допустить/запустить героическую версию, согласно которой его кувыркание по лестнице – это финальный акт борьбы, как бутылку шампанского о корму корабля: люди, я жил за вас, за вас и умираю! Может, наоборот, покатился, поскольку жизнь без борьбы потеряла смысл. В общем, его схоронили в сырой земле. Осенью 1943 года могила Тараса Шевченко была заминирована немецкими сапёрами, после чего была разминирована сапёрами советскими. В советское время общий тираж "Кобзаря" перевалил за 8 миллионов. Стихи из этого сборника переведены более чем на 100 языков мира. Сейчас в 35 государствах Тарасу Шевченко установлено 1384 памятника – в два раза больше, чем Пушкину. Что понятно: Пушкин пошёл в услужение царю, а Шевченко пил до конца.

Но наибольшую популярность Тараске принесла песня "Дивлюсь я на небо та й думку гадаю..." Стихотворение было положено на музыку Людмилы Александровой, так оно стало песней, а песня долгое время считалась народной. В 1841 году стихотворение было опубликовано в коллективном харьковском сборнике. Появились изыскатели и – после статьи во львовской "Правде" 1876 года – стихотворение обрело автора в лице кобзаря нашего, Тараса Григорьевича. А написал-то его Михаил Николаевич Петренко – вполне известный поэт. Его именем даже улица в Харькове названа. Почти земляк и почти ровесник кобзарю. Из дворян.

90 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ СОСНОРЫ

У художника (настоящего художника в самом широком смысле) есть исключительная привилегия – жить после смерти. О, да, эту прекрасную фразу мы слышали сто миллионов раз и сами любим беззастенчиво повторять. Тем не менее, если включить ум, это действительно так.

Ведь что такое "человек"? Понятно, что не туловище, которое, окутанное проводами, лежит восьмой год в коме. А что? Эмоционально-ментальный субстрат, определяющий мироощущение, мировосприятие, специфику сканирования так называемой реальности. То есть некая совокупность индивидуальных свойств психики индивида, которую восторженные люди называют "душой". При чём тут художник? При том, что феномен художника исключает шаблонную личность по определению. Ибо его "продукт-произведение" реципиенту (тупиц из псевдо-культурной среды не рассматриваем) интересен именно неожиданным углом преломления мировосприятия. Хотя и такая фраза тоже произносится постоянно. Не путать "угол преломления" с примитивным эпатажем, на который так падки вышеупомянутые тупицы из вышеупомянутой среды. Реципиент со слухом распознает фальшивые ноты эпатажа без проблем, но остро считывает оттенки авторских эманаций там, где нет на эпатаж и намёка. Итак, первое условие "эксклюзивного продукта" – эксклюзивная организация "первоисточника". Но, кроме "первоисточника", должен быть и "продукт". А достигается это за счёт некоего механизма, который для простоты можно назвать мастерством, – свободой владения языком интерпретации. А интерпретация – это сублимация всего ментально-психического букета на внешний носитель (красочный слой, письменные строки, звуки-ноты и т.п.). Вот этот внешний носитель и может существовать веками, притом что первоисточник давно погас. Содержимое внешнего носителя для простоты можно назвать матрицей. Попадается реципиенту из энного века такая матрица – и у него полная иллюзия взаимодействия с первоисточником. Тут естественно напрашивается, что второе условие для "эксклюзивного продукта" – мастерство.

Так-то оно так. Но есть нюанс. Мастерство не исчерпывается великолепными навыками. Вернее – исчерпывается. Но это лишь заметная/понятная составляющая механизма сублимации. А ведь есть ещё что-то. Это "что-то" формулируется очень хлопотно. Да и не формулируется вовсе. Можно, конечно, назвать это неопределённо "талантом", но лучше вкрадчиво "свойством".

... Давеча отметили 90-летие Сосноры. Ораторы называли его новатором и авангардистом. В эту категорию он, конечно же, попадает, но с некоторой оговоркой. Дело в том, что новаторы занимаются новаторством, авангардисты тоже чем-то таким, а Соснора просто писал стихи. Владея огромным технологическим арсеналом в области поэтики, он мог запросто использовать вызывающе-банальные глагольные рифмы, а возразить-то – и нечего. Или, наоборот, включить в ткань стиха что-то невероятно завороченное, но при этом – без малейшей искусственности и надуманности. Объяснить такую гравицапу невозможно, но – объяснять-то и не требуется. Ибо органична она, гравицапа, органичны (и даже восхитительны) банальные рифмы, органично всё. Любые попытки профессионалов от критики инкриминировать Сосноре глагольные рифмы или гравицапу неизвестного происхождения, демонстрируют только абсолютный непрофессионализм этих профессионалов. Строгая поза, поджатые губы и галстук-бабочка делают такого критика со стандартным набором претензий феерическим дурачком. Потому что все эти парадоксальные ингредиенты у Сосноры органичны. Всё работает. Можно заменить непонятную гравицапу, но лучше не трогать – ничего не поймёшь, только испортишь. И это очень серьёзный предмет для недоумения – сосноровская органика, которую мастерством объяснить не получится. А стандартная формула "сочинять стихи", применительно к Сосноре, звучит, как пошлятина.

Как древние цивилизации строили невероятное и достигали невозможного, сегодня загадка. Где-то использовали противных червячков, где-то вмуровывали алмаз размером с кулак, но – строили и достигали. Вот и Соснора – сделал, что хотел, а мы стоим и смотрим.

То, что Соснора "не от мира сего", говорили многие и много. И тоже ведь верно. Потому что упомянутый "коэффициент органичности" Сосноры уникален. Скорее даже не понятен. А если к этой уникальности добавить другую – вкрапления болезненной метафизики? Вообще получается химический элемент без номера. Что за вкрапления? А дело-то в следующем. Для того, чтобы эмоционально-ментальный субстрат (в просторечии "душа") перекочевал матрицей на "внешний носитель", кроме абсолютного проводника в виде "идеального коэффициента органичности" и мастерства, необходим один обязательный параметр, без которого в земных условиях ничего не происходит, – энергия. Но без стержней болезненной метафизики реактор не заводится. То есть энергию не вырабатывает. Регулировать реактор, типа, на 30%, тоже не получается – либо включён, либо нет. Работающий же реактор всё сжигает – и внутри, а иногда, если не соблюдать технику безопасности, то и снаружи. Изнутри это выгорание выглядит, как банальный стресс. Если стресс постоянный, то уже не банальный. Жить на свете такому обладателю внутреннего реактора проблематично, потому что внешние обстоятельства – успех, бытовой комфорт и т.п. – роли не играют. Да, таковой умеет улыбаться, шутить на грани фола – как приговорённый к расстрелу может шутить на любые темы с любой интонацией. Один из простейших вариантов – заливать реактор кислотой: "я бутыль люминала взял за рубль в магазине". Соснора и заливал. Несколько раз умирал, что естественно. Как Соснора прожил 84 года – интрига. А уж нравятся его стихи или не нравятся – вопрос совсем тридцать девятый. Но!

Если б не нравились, так и разговору не было б.

А свою инородность сам Соснора ощущал отчётливо.

ДОМ НАДЕЖД

Дом без гвоздя и без доски,
брильянт в мильярд карат!
Роняют ночью лепестки
на дом прожектора.

Там алая луна палит,
окорока обожжены,
в бассейнах из хрустальных плит
наложницы обнажены.

Плодово-ягодные! Лавр!
Скотов молочных рык!
Собак благонадёжный лай,
резерв зеркальных рыб.

Итак, над нами Дом Надежд!
Он мудр, как ход комет.
Там нет наветов, нет невежд,
чего там только нет!

Нет одиночек. Не манят
бесславье, власть и лесть.
А также в доме нет меня,
а в общем-то – я есть.

© Евгений Антипов, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.