В ЭТОЙ ЮДОЛИ
У тебя всё время пропадает интернет,
когда ты прорываешься, то говоришь не то.
Каждое лето жарче всех предыдущих лет
и я знаю тебя лет уже, кажется, сто.
Знаю всё, что ты скажешь, всё, что будет не тем,
знаю, какого цвета у тебя сегодня бельё, –
между нами теперь не осталось запретных тем
и так много давно поросло быльём.
Пока мы так говорим, всё равно, кто мы есть,
когда перестанем, подумаем, кем дальше быть,
не трогает больше ни лесть, ни благая весть,
когда пересчитаны дважды все знаки судьбы.
В злом этом мире любовь, говорят, тоже зла,
полюбишь какого-то... в общем, не сигма бой,
опять объявляют опасность бпла,
пока мы вот так обо всём говорим с тобой.
Потому, что других укрытий здесь просто нет,
кроме слов непрочных – одуванчики, лебеда,
остаётся сидеть на месте, один ответ,
а на семь ответов бывает одна беда.
Если б знал из какого сора, я б тогда молчал,
роза пахнет полынью – как хочешь, её зови,
слишком многое было сказано сгоряча,
мы с тобой не чужие друг другу и не свои.
Поцелуями заканчиваются попытки поругаться с тобой,
отколот край, снарядом наверное, у луны...
Скоро будет беспилотной тревоги отбой,
в этой юдоли мы друг на друга обречены.
_^_
ЛЕТО МОЁ
Лето моё, скулы твои монгольские,
взгляд твой раскосый, встретишься с ним – уколешься.
Пахнут твои ладони степными травами,
лето моё живёт по особым правилам.
Небо над степью до белизны выгорит,
лето рабочее не развлекается играми.
Столько плодов надо успеть вырастить,
лето моё не одолеют вирусы.
Лето военное зреет упрямо вишнями,
только, теряя, здесь постигают высшее.
Парки в руинах цветом степным раскрашены –
так побеждает жизнь и самое страшное.
Лето моё, девочка кареглазая,
ты о любви мне говори, рассказывай.
Даже когда столько его горя-то,
степь зацветает жарким цветком лазоревым.
Если такое время нам выпало лживое,
будем хотя бы, лето моё, живы мы.
Кроме любви, всё остальное – мелочи,
лето моё – такая отважная девочка...
Пусть всё разрушено и полюса сдвинуты –
ты остаёшься, лето моё единственное.
И от меня ты никуда не спрячешься,
и я целую пальцы твои горячие.
_^_
КВЕСТ
Я учусь у неё есть птичью еду –
Корку хлеба там или пару черешен,
Спать, словно птица, – вприглядку и на лету,
Казаться наивным, хотя циничен и грешен.
Жить так, как будто бы завтра умрёшь,
Или наоборот, будто смерти и не бывает,
В моих лживых карманах уже прорастает рожь,
Когда я молюсь божеству вай-фая.
Знать, что горе не тонет ни в Дону, ни в Оби,
А радость бывает только случайно.
Называть её дарлинг и никого не любить,
Но ждать появления букв онлайна.
_^_
СЛЁЗНОЕ
Море солёное, разливанное,
слёзы становятся морем, а ты не знала?
Слёзы становятся дымом, туманом, саваном
и темнотой опустевшего кинозала.
Слёзы становятся ямой, канавой, рытвиной
или дождём, но это совсем банально,
слёзы становятся вальсом-тоской Свиридова,
музыкой, музыкой и белым платьем бальным.
Слёзы легендой становятся, павшими римами,
движущимся на меня войском монголовым.
Слёзы становятся сном, вселенными Римана,
всем, что есть в мире беззащитного, голого.
Слёзы становятся мной, я ведь их не выплакал,
рухнувшим самолётом и чёрным ящиком.
Слёзы становятся знаменем, стягом, вымпелом.
Слёзы становятся бездной, в меня смотрящей.
_^_
ПЕЙЗАЖ
Вот тебе, милая, мой пейзаж из окна –
слева стена и справа ещё стена.
Посередине, если сверху смотреть,
скрыто деревьями, что там вообще во дворе.
Пыльные кроны акаций, рябин, жердёл,
ну а жердёлы это отдельный прикол.
С начала июля плоды устилают асфальт,
на оранжевом месиве прохожие все скользят.
А впереди простирается горизонт,
скоро домами будет застроен и он.
В небе пока не начнутся, надеюсь, стройки –
небо у нас над Югом вниз смотрит строго.
Летом оно всегда добела раскалённое
и выжигает всё, что увидит зелёное.
Поэтому, Солнце, где-то уже с июля
даже кузнечики в рыжей траве уснули.
Даже стрижей в июле уже не слышно,
в сонном воздухе звуки становятся тише...
Но чувствуешь, что война совсем от нас рядом,
в точно такие дворы прилетают снаряды.
А над нашей крышей гудят уже самолёты,
тишина – это недолгое что-то.
Но за то, чтобы она была, ты всё отдашь.
Вот такой, дорогая, сегодня у нас пейзаж.
_^_
ИСКУССТВО
"... мне нравится слово."
Что становится всем знакомым или же знаковым,
то размножено в мемах, рекламе или же постерах.
Что ты хочешь сегодня, от мира уставший Джакомо,
что не пробовал ты солёного, сладкого, острого?
Если больше ничто не трогает и не жмакает,
и совсем не хочется свежего или гибкого –
это старость и Рим, и ты это знаешь, Джакомо,
значит, всё по-серьёзному, с музыкой, бодро, гибельно.
Всё проходит, тебе ли не знать, даже самое лучшее,
но плохое проходит тоже – хоть что-то радует.
Значит, здесь тебе остаётся недолго мучиться,
а потом ты не знаешь, насколько будет не радужно.
И незнание это спасает тебя и милует.
И какую-то женщину... помнишь ли всех по имени,
называл скверной девочкой и своею милою...
но ничто тебя больше из мрака на свет не выманит.
Жил в Рязани мальчик, а может быть и в Венеции,
жил в крестьянской семье, родители были актёрами,
это вовсе неважно, какие добавят специи
и в какие тебя оденут плащи потёртые.
А родился легендой, легендой живи – не рыпайся,
даже если уже не хочется больше жаркого,
перепутаны все страницы или же вырваны,
если нравится джаз – это старость, поверь уж, Джакомо.
Здесь искусство кончается, здесь уже всё кончается
и вообще оказалось всё слишком преувеличено.
Совпадения все, конечно же, были случайными,
остаётся ещё казаться простым и улыбчивым.
_^_
ГЕРОИНЯ
"... героиня
самоубийства и героина."
Ей хотелось жить в пыльных книжных мирах,
быть героиней путанных стихотворений,
жизнь такая, как есть, в ней вызывала страх
и совсем никаких не хотелось трений.
Ей хотелось быть девочкой в небесах,
но каких-то отравленных – так красивей,
чтобы было кино, вино, по щеке слеза,
чтобы Ференц Лист или хотя бы Россини.
Ей хотелось хоть чем-то себя пугать,
только чтобы не больно и понарошку,
и холодных словес развесистая пурга
превращалась в кокаиновую дорожку.
Умолчала история, что там автор курил,
что колол, сидел на чифире или кефире,
а когда надоел ядовитых небес акрил,
совершил самоубийство в прямом эфире.
Очень легко пустить себе пулю в лоб
и дважды подлее, чтобы на это смотрели,
гораздо труднее не покидать свой окоп,
даже если сейчас и не видно конечной цели.
А в тех мирах заброшенных, как метро,
из которого люди ушли, чтобы не вернуться,
героинь не наблюдается больше с тех пор
и разобраны рельсы и дни поминутно.
И в конце тоннеля не всех ожидает свет,
иные просто становятся удобрением.
А смерть – это когда тебя больше нет,
а не переход в другое стихотворение.
_^_
ДОМ
А потом на крышу упало небо.
Я запомню – стояли они на Могиле Острой.
Раз – старик забросил в море дырявый невод...
Превратился двор в робинзонов остров.
Человек ли, сад – всё дичает быстро.
Это точно, что слой культурный ужасно тонок.
Жили-были – и только один лишь выстрел...
Золотая рыбка в пучине тонет.
Я читал тебе, помнишь, про эту рыбку
и не знал, что одного снаряда всего-то хватит,
что окажется мир удивительно зыбким
и такой непрочной родная хата.
Старики и старухи у нас в Донбассе
никогда не просили чудес у волшебных рыбок,
а привыкли всего своим трудом добиваться
и всегда отвечать за нелёгкий выбор.
И за то, что голову не клонили,
жили-были, всего на родной им земле хватало,
те, стоящие тогда на Острой Могиле,
засыпали сёла смертельным металлом.
Я до самой смерти уже не забуду
стариков, бредущих по нашим разбитым дорогам...
Я не верю в возмездие, словно в чудо,
только знаю – оно не имеет срока.
Если смерть придёт ко мне раньше Победы,
потому что сейчас умереть стало очень просто,
ты запомни, сын, дом построенный дедом,
украинский нацбат стоял на Могиле Острой.
_^_
МОХИТО
Когда проливается мятный дождик,
чтоб жаркого воздуха ром разбавить,
когда я до этого часа дожил,
то всё остальное уже забавно –
и сорок в тени, и бессонные ночи
или чума, или пир во время,
верблюды идут и авгуры пророчат,
переставляют кровати в гареме.
Луны клубничное полнолунье,
потом сменяет его оленье,
и кто там плюнет, кто поцелует –
об этом даже подумать лень мне.
И так понятно, что катастрофа
и апокалипсис в эпикризе,
но вот сейчас абсолютно ровно
на то, какие там ждут сюрпризы.
И в несколько этих минут параллельно,
что день грядущий готовит снова
и кто в нас будет стрелять прицельно,
а к смерти мы, как всегда, готовы.
И мы, словно миром забытые хиппи,
которые новостей не читают,
пьём терпкого неба прохладный мохито,
часов, конечно же, не наблюдая.
_^_
ИМЕНИНЫ
Перед смертью все становятся маленькими
и моя мама такой стала тоже,
даже когда над ней были крылья ангельские,
я всё повторял: "Любочка умереть не может".
Родилась в войну, в оккупированном городе,
а когда еле теплится жизнь, то война обратно...
Это наша Родина, мама, земля горькая,
бесконечное поле ратное.
Только в степи пограничной мы с тобой дома,
посмотришь вокруг – везде линия горизонта.
"Любочка умереть не может" – это аксиома,
она должна внуков дождаться с фронта.
Для меня одна, для статистики одна из многих,
а смерть такова, что сколько её ни просите, но...
совсем ходить перестали мамины ноги,
а декабрь даже на юге стылый пронзительно.
Имя Любовь, а сколько во мне этого имени,
сколько я не сказал слов каких-то нужных?
А теперь прощенья уже не вымолишь,
не попросишь отсрочки у декабрьской стужи.
Перед смертью все становятся маленькими
и щемящая жалость никого удержать не может, –
в райском детском саду отдыхай, моя маменька,
ангелы пусть подуют на твои ножки.
_^_
ПОД УТРО
Под утро тело отказывается дышать
и я не знаю, что говорит медицина,
за что там держится в теле душа,
если ты такой старый циник.
Сумасшедший Шекспир репетирует ад –
у мира за бортом температура сорок.
По-испански это называется soledad,
как по-русски, не помню, из какого сора.
Не знаю, что будет, если почти не спать,
под утро сердце слетает с ритма.
Жужжит беспилотник, сплит или спам,
жемчужина на каком-то языке – Маргарита.
Над кровавым гранатом кружит пчела,
вылетают тигры из пасти рыбы
и ружьё колышется у чела,
если бы умел – тоже воспарил бы.
И зачем какие-то видеть сны,
если жизнь не жизнь, а почти блокбастер?
Сгоревшие рукописи никому не нужны:
я не знаю, а был ли Мастер?..
И такая тоска, Боже, такая тоска...
сквозь шторы видно, что уже рассвело,
утро жмёт на изгиб спускового крючка
и контрольным выстрелом бахает ПВО.
_^_
ТВОЯ ОСЕНЬ
Пусть тебе будет сладко, ходи красивой,
пусть тебя не коснётся в твоих сибирях
эта тревога и гарь, что мы здесь глотаем,
осень придёт киношная, золотая.
Пусть она будет лёгкой и филигранной,
будто бы нарисована Левитаном,
как на картинке в учебнике пятого класса,
где-то же осень такою должна случаться.
Да, и алеют жарко пускай рябины,
есть же рябины даже у вас в сибирях?
В небо посмотришь – там проплывает плавно
облако, будто Павлова.
Здесь у нас лето, но пахнут розы дымом.
И всё равно будет осень непобедимой.
Нет, не дойдут враги до другого края,
как хорошо, что такая страна большая.
Словно крылом, надёжно степью прикрыта,
пусть у тебя будет осень в счастливых ритмах –
как и положено, листья кружатся в вальсе.
Пусть тебе даже сны золотые снятся.
_^_
КОЛЫБЕЛЬНАЯ НОЯБРЯ
Спи, моё солнце, храни тебя Господи,
в виноградной мякоти золотистой косточкой,
и все Ангелы, все Хранители.
Бесконечны виноградники в райских обителях,
в утренней дымке, где ничего не бахает
и куда пускают даже с собаками.
Спи, моё солнце, в моём простреленном сердце,
тяжело сначала, потом притерпелся
и снятся виноградники до самого горизонта,
над которыми бесполётная зона.
Не летят самолёты, не летят "химарсы"...
виноградные листья в первой сахарной изморози...
А горизонта нет, там следующая бесконечность,
спи, моё солнце, в глуби сердечной.
Помянёт нас Господь на своей литургии
по именам, даже если они другие,
даже если ники или позывные,
Он знает сам, кем мы стали отныне,
пройдя долиною смертной тени,
стали сами собой и стали теми,
кому виноградники снятся в утренней дымке
старым нечётким фотоснимком.
_^_
MEMENTO
В этом году я забыл день твоей смерти,
а когда вспомнил, уже наступила зима.
В этом году я во всё перестал верить,
какая разница, если сойти с ума?
В этом году я забыл вообще все даты,
а если честно – совсем разучился писать:
о том, что у воздуха привкус солоноватый,
о том, что умеют плакать мои глаза...
Так и живу горелым куском металла,
здесь повсюду тлен и горелый металл,
и я не помню всё, что ты мне сказала,
и я забыл всё, что тебе не сказал.
Наши ракеты летели на твой город,
дошло как до этого, что теперь говорить,
возможно, узнаю уже очень скоро –
они тебе были вражьи или свои.
А война всё идёт и реальность стёрта,
словно длится сражение алой и белой роз,
может ли разделить рваная линия фронта
то, что даже смерти делить не пришлось?
Музыку в моих наушниках глушит
треск вертолётов, заглядывающих в окно.
Если приснишься – ни о чём не спрашивай лучше,
я не смогу ответить тебе всё равно.
_^_
РОЗОВОЕ И БЕЛОЕ
В нашей большой стране местами уже подморозило,
от дыханья холодного осени травы поникли,
на последних зелёных листочках – белая и розовая,
заледеневшие ягоды поздней клубники.
Словно ёлочные игрушки: стеклянные и блестящие,
украшают они пространство ожиданием праздника,
никем не смяты, голодными птицами не растащены,
друг на друга похожие, но такие разные.
Словно два сердца: одно розовое, а другое белое,
напоминают они о розах Герды и Кая,
о том, что мрак побеждают не сильные, а смелые,
даже если жизнь непрочная и короткая такая.
А у нас здесь совсем тепло и с утра ПВО бахает,
поначалу не понимаешь, что это не снится.
На клумбах цветут и, как в детстве, пахнут бархатцы
и я помню, что они назывались ещё чорнобривцы.
И зачем я помню эти названия, ставшие лишними,
говорят, что нет уже больше языка такого,
если всё ещё больно, то это трудности личные,
никого не спасало даже самое нежное слово.
Нет, мне не трудно смотреть сквозь прицел памяти
на тех, кто не братья, после того, что они с нами сделали...
Но когда остановимся Каями или же Каинами,
то останется что-то розовое и белое?
_^_
ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ
Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
Сочинил всё бездельник, конечно,
а иначе скажи, почему
в этом адовом мраке кромешном,
что видал и войну, и чуму,
в ноябре беспросветном и стылом,
в понедельник (а как же ещё?),
зная бед, что заходят к нам с тыла,
все названия наперечёт,
даже если откроется тайна,
от которой ты будешь болеть,
или если заденет случайно
леденящим крылом тебя смерть,
и в тяжёлом походе, на плахе,
перед тем, как погибнуть в бою,
лишь с любовью не чувствуют страха...
и любовные песни поют.
_^_
ПРОГОРЕВШЕЕ
Ты знаешь про птицу, которая улетела?
Так мало души во всём, остальное – тело.
Так мало света вокруг, остальное – темень.
Не говори с кем попало, не говори не с теми,
не говори ни с кем, не говори по-французски,
пусть хоть что-то останется, что пропустим,
кто тебя целовать будет так, что сыпятся звёзды,
улетела птичка и теперь всё уже поздно...
Всё горело, пылало и всё прогорело,
всё равно уже, сколько разбито тарелок,
всё проходит – так сказано Соломоном,
всё желтеет и долго не будет зелёным,
в нашем случае "долго" синоним "уже никогда",
летела птица над морем – горела вода,
а когда за окном её промелькнули крылья –
позолотой печальной деревья покрыло.
Да и правда – сколько можно удерживать время,
прогорело всё, что горело, осталась темень,
слишком долгое лето бывает редко, но метко,
улетела птица осенним утром, качнулась ветка...
Затяжной полёт над пропастью – это глупость,
ничего никогда не вернётся... и не вернулось,
лети себе, птица, была ли ты птицей счастья...
некуда возвращаться.
_^_
ВЕРБНОЕ
Темже и мы, яко отроцы победы знамения носяще,
Тебе победителю смерти вопием: осанна в вышних,
благословен Грядый во имя Господне.
Проснувшись утром, я слышу колокола:
это Вербное, Вход Господень в Иерусалим, –
половина нашей земли – это зола,
а другая её половина – горький дым...
Видишь, Господи, это идут на нас,
слышишь сквозь грохот, как мы поём Тебе,
снаряд у них новый, какой-то там "атакамс",
а нам победить, словно тропарь допеть.
А Ты едешь, Господи, снова в Иерусалим,
хотя уже знаешь, что там же Тебя убьют...
Мы нашей земли ни пяди не отдадим
и для того мы Тобою поставлены тут,
и русские вербы пушистые, как облака,
и день весенний весь в золотой пыльце,
в Дону нашем вечно речная вода сладка...
победного знамени отблески на лице.
_^_
* * *
Мне ничего не надо, хочу в стороне держаться
от балов и парадов, концертов и демонстраций,
я не живу лет десять, я сам уже Дикое поле,
спасибо, ни с кем не вместе, Господь уберёг от гастролей,
от споров, чья лучше книжка и у кого круче яйца,
от придворных интрижек хочу в стороне остаться,
от этой торговли мордой и от плясок вприсядку,
когда вперемешку мёртвые лежат по посадкам.
_^_
ПОВОД
"если надо причину, то это причина"
Спасибо за капучино – я пью растворимый,
где-то на южной окраине третьего Рима,
пусть здесь ещё жарко, но осень неотвратима,
неотвратима она, как смерть.
Банальная истина, проседь давно и осень
рифмуются по-графомански, когда не просишь,
но понял сегодня впервые, что всё серьёзно,
что это уже про меня теперь.
Пусть мало ещё жёлтых прядей в зелёной кроне,
но дерево скоро все листья свои уронит,
и сколько ни жди и ни занимай оборону –
осень внезапно придёт под дверь.
Придёт по руинам Авдеевки и Волчанска,
придёт, чтобы сердце моё разрывать на части,
и время нам, значит, настало уже прощаться,
не изменить ничего, поверь.
Я пью растворимый со вкусом земли и пепла,
пью чёрный и больше не помню, что было светлым,
и ночь за моим окном от пожаров ослепла,
снова пули свистят по степи.
И если надо причину, то это причина,
ты знаешь сама, как должны умирать мужчины,
плывут облака сквозь чашку в твоём капучино,
я не сплю и ты тоже не спишь.
И адскими птицами в небе стрекочут дроны.
Куда они упадут, сколько будет урона?
Пусть ангелы ПВО разразят их громом,
если можешь, за это молись.
Осень придёт и приход её не остановишь,
мы цифры статистики и ничего не ново,
и если причина есть, то найдётся и повод...
какой-нибудь жёлтый лист.
_^_
