ПОЭТИЧЕСКИЙ ПАНТЕОН ДМИТРИЯ МЕЛЬНИКОВА
Я не участвую в войне,
она участвует во мне...Ю. Левитанский
Обращаясь к поэтическому творчеству Дмитрия Мельникова, хочется, конечно, поговорить об особенностях поэтики, языка, о художественных принципах, вообще о своеобразии поэтического мира современного московского автора.
Но... Сегодня о другом.
Сегодня немало поэтов пишут о пылающем Донбассе: одни по судьбе своей, обжигаясь этой темой изнутри, другие по зову сердца, являя гражданскую позицию, а иные и по социальному заказу... Хватает здесь, честно говоря, и конъюнктуры, спекуляций на патриотизме.
И на фоне всего этого Дмитрий Мельников – редкое исключение. Донбасс органически впитан в его поэзию, он был всегда актуален для поэта с самого начала своей новейшей трагической истории и в прямом, и в переносном смысле. Эта горячая тема генетически предначертана всем творчеством Мельникова...
Перечитывая его сборник "Белее снега", куда вошли стихи, написанные поэтом с 2016-го по 2022-й годы, в сотый раз убеждаешься, что настоящая поэзия – это всегда о любви и смерти. Другой вопрос, какова художественная и метафизическая природа этой парадигмы у каждого отдельного поэта и какова при этом тональность его поэтической речи.
У Мельникова эта речь всегда драматически напряжена, ни на йоту не даёт слабины, его поэзии чужд малейший эскапизм, его лирический герой, говоря о любви, не в состоянии отстраниться от предчувствия смерти, потому что поглощён беспощадной диалектикой:
"потому что полезно лишь то, что вредно,
потому что смерть есть сосуд с любовью,
потому что тьма есть избыток света,
солнце, прильнувшее к изголовью."
В поэтическом мире Мельникова смерть присутствует на расстоянии дыхания:
"... Вот так вот выйдешь за водой
и повстречаешься со смертью."
Но что ОНА есть такое? Этот вопрос всегда увязывался с вопросом веры. И лирический герой Мельникова пытается разобраться в этом, глубоко рефлексируя. С одной стороны, его отношение к смерти неотвратимо материалистическое:
"... к пятидесяти годам
жалеть о любви и смерти
становится ни к чему,
что будет со мной, я знаю.
Просто звезда во тьму
падает, догорая."
То есть, смерть возвращает душу, по словам поэта, в "безначальную тьму небытия", откуда она и была занесена на землю, что и явилось единственным чудом.
А вот и другой ответ на этот вечный вопрос:
"Где ты теперь? – Далеко.
Кто ты теперь? – Душа.
В блюдечке молоко
кончилось у ежа,
и не забудь про кота,
ласковый он такой,
кончилась темнота,
начался мир другой,
одушевлённый свет
гудит, подобно шмелю,
в мире, где смерти нет,
вечно тебя люблю."
Что это за мир такой, где нет смерти? Ответ рядом, здесь же – это мир, гарантированный любовью, "одушевлённым светом" вечной любви.
Цветаевская ситуация: при атеистическом восприятии смерти попытка бунта духа с призывом "Я обращаюсь с требованьем веры и с просьбой о любви".
"Ну что с того, что мы умрём?" – задаёт себе вопрос лирический герой Мельникова. Смерть лишь переход в инобытие, где этой самой смерти нет.
Навстречу душам влюблённых "и Бог, влюблённый тоже... летит, смеясь, на звёздный свет похожий..."
И вот оно: смертью смерть поправ.
Неслучайно поэт, нередко использующий античные и христианские мифологемы, обращается к образу богочеловека, но перифразом так приземляет Его, что Спаситель предстаёт близким и равным каждому:
"... этот странный парень из Назарета,
что меняет мёртвое на живое...
Вот умру и узнаю, Господи, кто я..."
Мы уточнили бы: "мёртвое на вечное". Это уже разговор о сущностном.
И, таким образом, тема смерти позволяет увидеть как бы в разрезе отношение лирического героя к самой жизни – к вере, по существу, – а значит, исследовать скол и авторского мировоззрения.
Поэтому-то лирический герой Мельникова чаще всего и оказывается в "пограничной ситуации", то есть в ситуации постоянной и серьёзной опасности для жизни, чем, собственно, и является ВОЙНА как лейтмотив творчества поэта.
Само это слово "война" и его иносказательные выражения мы встречаем у Мельникова почти в каждом третьем стихотворении. Даже некоторые метафоры и сравнения приобретают у поэта некий "воинственный, боевой окрас":
"И, как войска на площади Сената,
пред ним стояли верные стихи...";
"Под Москвой стоит весна,
как войска Наполеона";
"... А важно – зима собирает полки...";
"Он ждал, но не дождался новостей,
как матери с войны – своих детей..."
Сама ВОЙНА в поэзии Мельникова не имеет пространственно-временных границ, это историко-мифологический образ некой мировой войны, которую из века в век ведёт человек. И в стихах, как в мелькающих друг за другом слайдах этой драматической панорамы, читатель угадывает картины от сражений, которые вели римляне, до войн близкой нам истории: вот Отечественная война 1812 года, а это уже Великая Отечественная – вон промелькнули подольские курсанты, – а это кто там едет с Афганской войны: "Утром рано из Афгана возвращались два жигана, был один с кривою шеей, у другого в сердце рана..."?
И, наконец, Донбасс. Война у твоего порога, современник:
"На той войне, на той войне
ты видел девочку в окне,
она тебе рукой махнула,
на ней был вязаный платок,
ты видел – танковое дуло
рождает огненный цветок,
и там солдат перебегал,
танк выстрелил – солдат упал,
контуженный взрывной волной,
как он домой теперь вернётся,
как он теперь придёт домой..."
Думаю, что Мельников принципиально избегает прямых указаний на историческую конкретику войны...
"На той войне, на той войне..." для него – на всякой, поскольку все они на одно лицо – лицо смерти, собирающей свою кровавую жатву, после которой образуется холодная глухая пустота:
"Я прошёл по деревне – сплошные красные звёзды,
я прошёл всю деревню – там жили одни старухи,
наконец докричался – вышла в платочке пёстром,
показала дорогу, вскинув худые руки.
– Масловка наша деревня, – она сказала.
– А мужики-то, бабуля? – В войну не стало.
И пошла обратно, обутая в тёплые чуни.
"Холодно им, – я подумал. – Оттого и топят в июне."
Все войны несут горе и плач, что и олицетворяют собой языческие божества, явившиеся из самих половецких степей:
"В боях за расширение плацдарма
опять на боевой заходит Карна,
Жля повышает ставки: зуб за зуб,
за око – око, тишина жестока,
и здесь чревата пламенем и взрывом,
твоим небритым трупом некрасивым..."
По сути, Мельников создаёт собственную мифологию войны, синтезируя современность и глубокую древность.
Так поэт преобразует современный неологизм-мем "их там нет", рождённый в наше время гибридных войн, в собственное имя вымышленного героя, который беседует с древнеегипетским фараоном – реальным историческим лицом – в морге:
"Говорит Ихтамнету Аменхотеп,
солнце мёртвых – сумрачный Эхнатон:
"Я ведь тоже не очень-то сеял хлеб,
потому что в насилие был влюблён.
Ты хотел увидеть богов войны,
с ними пить божественный спирт взахлёб,
ну пойдём, я пришёл за тобой из тьмы,
там тебя дожидается твой укроп."
Аменхотеп здесь заменяет Харона, перевозчика в данном случае убитых в царство мёртвых. Но и сам Харон уже не ограничивается только одной своей функцией: "Свинцовая Лета уходит во тьму, как будто Харон объявляет войну бессмертному белому свету..." (Видимо, цена в один обол за душу маловато, но не он установил тариф, поэтому перевозчик жаждет взять свой куш количеством жертв).
И это даже не Армаггедон, где сходятся в последней битве добро и зло, это война между самой жизнью и смертью, которая всегда кажется неотвратимой, и личина её коварна... Она может явить и акт милосердия, спасти от страданий.
Этот её оксюморонный перевёртыш с тонкой и жуткой иронией изображает поэт:
"Хороший день для смерти был вчера,
смерть сыпала остротами и пела,
светла, как милосердная сестра,
она спасала раненых умело,
ей нравились солдаты и ещё
простые императорские дети,
она коснулась мальчика лучом
и мальчик ожил на нездешнем свете,
и в сферах горних, получив крыла,
теперь летит, как огненная птица,
лишь вдов солдатских на краю села
смерть никогда не трогает. Боится."
В необычной структуре поэтического инобытия Дмитрия Мельникова отведено собственное место и для "нездешнего света", где находят свой удел души погибших, – можно сказать, основных персонажей произведений поэта. Это не "царство мёртвых", не Эллизиум теней, но и не рай в каноническом понимании. Это чаще где-то в космическом пространстве, в "другой Вселенной" и являются души погибших к живым самым мистическим, невообразимым способом:
"Глубоко под корнями растений
есть в другую Вселенную лаз,
и оттуда являются тени
мужиков, что погибли за нас,
и стоят над твоим изголовьем,
и на лавках сидят во дворе,
и уходят назад по кротовьей
световой дальнобойной норе."
Но нередко эти тени обретают абсолютно физическую и материальную плоть до мелочей так, как их запомнили близкие, так, как является, например, герой, погибший за Донбасс, вовсе не в героическом обличье:
"Он в трениках пришёл ко мне
из вечного огня,
как хлопок не горит в огне –
загадка для меня..."
И когда автор рассказывает о том, что Иван с войны "домой, как живой, пришёл", то это не сравнение с "живым", а в качестве "живого", по сути, в мире Мельникова – воскресшего. Поэт "меняет мёртвое на живое".
То же самое мы обнаруживаем в наиболее известном его стихотворении, в котором убитый под Мариуполем солдат обращается к своей любимой:
"Напиши мне потом, как живому, письмо,
но про счастье пиши, не про горе.
Напиши мне о том, что ты видишь в окно
бесконечное синее море (...)
Напиши – я тебя никому не отдам,
милый мой, мы увидимся вскоре.
Я не умер, я сплю, и к моим сапогам
подступает Азовское море."
"Напиши мне потом..." Потом... когда воскресну, когда навечно останусь в памяти живых живым.
Здесь напрашивается аналогия со стихотворением Твардовского "Я убит подо Ржевом". Но разница в том, что произведение Твардовского более эпическое, масштабное и дух его героя, убитого подо Ржевом, как бы растворён везде:
"Я – где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я – где с облачком пыли
Ходит рожь на холме..."
Стихотворение же Мельникова более лирическое, интимное, и самое главное – образ его героя это даже не дух, не душа – он более "плотский", равный, повторимся, живому.
До Мельникова тема воскрешения погибших солдат и возвращения их в родной дом широко и последовательно была представлена, пожалуй, лишь в творчестве Юрия Кузнецова.
Возвращение в родной дом – это иносказание воскрешения плоть от плоти в памяти живых.
"И вечность как дом, и Россия как дом,
и наше над павшими небо", –
напишет Дмитрий Мельников в стихотворении, посвящённом погибшему Александру Захарченко.
Вообще, поэт очень редко использует такие слова, как Родина, Россия... Для него они слишком священны, сакральны, чтобы обращаться к ним всуе. И когда имя России всё же возникает, она у Мельникова встаёт в полный рост своего значения: от "пыли Отечества" до "горней Родины твоей".
И звучит неповторимо признание в любви к Отчизне через признание к своей любимой:
"... А ты, которая любимей
всего – и неба, и земли,
не говори мне о любви,
не слыша криков журавлей,
не слыша, как гудят их перья,
ни как над Родиной моей
шумят горящие деревья
и красным золотом во тьме
на землю падают без дыма,
и обжигают сердце мне
тем, что ничто неповторимо..."
Чувство настоящей любви неполно без любви к Родине, как и настоящая лирика не может не быть гражданской...
В этом главное свойство истинной поэзии, которая обладает одновременно индивидуальным и обобщающим характером.
Ещё и ещё раз стоит повторить, что настоящий поэт, говоря о своём, одновременно говорит об общем и тем самым вызывает сопереживание у широкого круга читателей.
Вот и лирический герой Дмитрия Мельникова выражает такой тип мыслей и чувств, которые касаются не только личных переживаний поэта, но и большинства его современников, оставаясь при этом непреходящими.
Оглавление: Творческие портреты поэтов-современников / Цикл статей
– Дмитрий Мельников –
© Юрий Бородин, 2025-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2025-2026.
Орфография и пунктуация авторские.
