ДВЕРИ ОТКРЫВАЮТСЯ
Вода барабанит по дну ванны: моя маленькая дочь обливается в душе и смеётся. Этот звук уносит моё воображение куда-то к заснеженным склонам. Будто я бреду мимо небольшого водопада, который стекает в трещину между камней. Быть собой сложно: не удержать это ощущение надолго, не договориться. Можно только насладиться им, отпустить и ждать наступления следующего в надежде, что он придёт.
В такие моменты всё залито искренностью. Пол, стены, подоконник, плита. Солнечные лучи просачиваются через стыки между штор, будто тонкие лезвия. Они обнажают беспорядочные движения пылинок моего жилища. Я замираю и смотрю на них. Жизнь бурлит, замечаем мы того или нет.
Одеваюсь и выхожу на улицу. Бреду где-то по центру города, но нахожусь в другом измерении, ведь момент, пока ещё не испит, – чувство, похожее на предвкушение свидания. Оно бурлит в солнечном сплетении, будто ищет выхода. Хочется праздновать это, зафиксировать обжигающим глотком виски с тремя кусочками льда, в надежде, что алкоголь задержит меня в этом подольше, но вдруг всё заканчивается: подул северный ветер, и чувство улетело куда-то вместе с пылинками. И нет в целом мире подходящего бара, чтобы продлить её смерть.
И вот я. В мятой белой майке стою в подземке и жду синего поезда с круглыми фарами. Слышу гудок, поезд несётся прямо на меня. Я попытался рассмотреть машиниста, но это дело гиблое – скорость, блики, грязь на стекле не дают разглядеть его черты. Поезд тормозит со свистом.
-...Двери открываются, – оповещает трескучий громкоговоритель.
Я решаю пропустить поезд. Просто смотрю, как люди входят и выходят из него. Каждый день стараюсь делать что-то, чего не жду от себя сам. Это касается только разных мелочей вроде этой. Сделка между протестом и смелостью – ни настоящего протеста, ни настоящей смелости. Похожие действия, но в уменьшенном масштабе, где всё это теряет смысл. Я пытаюсь выпрыгнуть из этой пучины быта, но клетка уже захлопнулась: дверь приварили к стальным сваям, а на моё плечо опустилась чья-то тяжелая рука:
– Выходить будете?
Будто очнувшись, я понял, что толпа все же затолкала меня в вагон, пока я витал где-то в проулках своего сознания. На меня смотрел мужчина средних лет: пиджак, серьезное лицо, морщины, на безымянном пальце простенькое золотое кольцо. Едет с работы к своей жене; выходить на следующей станции. Как ответственный и надежный человек, он щепетилен в мелочах, поэтому заранее побеспокоился о том, чтобы не иметь проблем с выходом к своей размеренной жизни.
– Не имеет значения, – ответил я. – Машинист мой старый приятель.
Пассажир смотрел на меня остолбенело.
– Давайте я позвоню, и мы вместе поговорим с ним.
Я подошёл к громкоговорителю и нажал кнопку вызова. Подмигнул Выходящему. Он продолжал молча оценивать степень моего помешательства. Несколько пассажиров присоединились к нему. Особенно выделялся клерк лет тридцати. Запотевший воротник, раздражённая кожа на лице после утреннего бритья. Он смотрел с высокомерной, вызывающей усмешкой, демонстрируя своё превосходство человека, который в полном порядке. Капелька пота на уже образовавшихся залысинах тряслась в такт движения поезда, но никак не скатывалась. В основном же люди усиленно не замечали меня – исключали из своего мира, но я был здесь, с ними, в одном вагоне. Им приходилось с этим считаться.
Машинист всё молчал. Поезд мчался по туннелю, а навигационные провода извивались, будто змеи: ползли среди терновника, то появляясь, то пропадая в высоких зарослях. Скрип колёс о рельсы – будто мышиный писк. Змеи ловили и заглатывали мышей в свои скользкие пасти. Мне стало жарко и становилось неловко за машиниста. Люди подумают, что он невежа, и больше никогда не спустятся в подземку.
Пауза затягивалась. Поезд дёрнуло и все повалились назад. Я удержался за парапет. Выходящий поймал потерявшего равновесие клерка. Капелька пота наконец слетела с его лба и застряла в застывших от лака волосах миниатюрной блондинки. Спящий на крайнем месте пьяница ударился виском о железную перекладину, но не проснулся. Всклокоченная длинная борода, глубокие морщины на лбу. Кажется, что человек глубокий. Меня будто накрыло помешательство перед приближающимся перроном. Я решил разрядить обстановку танцем. Сделал несколько неуклюжих па. Двигался деревянно под ритмичный грохот стальных колес и писк мышей, пожираемых змеями, что ползли по стенам прямо за окнами нашего вагона.
Поезд подъезжал к остановке. Ко мне окончательно потеряли интерес, как к глубоко больному человеку. Со мной было покончено. Больше ничто не могло поколебать Выходящего, его остановка была совсем близко, это было делом решенным, но тут громкоговоритель заскрипел и защёлкал. Раздался металлический голос.
– Слушаю. Что у вас случилось?
Все замерли. Я был расслаблен.
– Это Йозеф. Один пассажир собрался выйти. Я думаю, он совершает ошибку.
Треск в громкоговорителе.
– Да, на этой станции постоянно выходят. Скоро ситуация разрешится, и для выхода необходимы будут серьёзные основания. По возможности прояви сострадание и задержи Выходящего, Йозеф. – Треск прекратился. Конец связи.
Выходящий смотрел на меня остолбенело. Клерк начал потеть сильнее, его лицо выражало недоумение. Все шло не по нормальному плану. Тот, кого он окрестил сумасшедшим, сумасшедшим не являлся для машиниста, в руках которого был его жизненный путь, по крайней мере, до следующей станции. Клерк пытался втиснуться в новую реальность, в которой для его образа мыслей не было места. Я его не винил. Мне нужно было остановить Выходящего во что бы то ни стало. Выходящий расценил ситуацию рационально и заявил:
– Это ситуация странная – это какая-то странная шутка? Мне выходить на следующей, и я собираюсь выйти.
Он оказался крепким орешком и был рассудителен. Надо отдать ему должное. Он был прав: если вдруг индивидуальный абсурд стал коллективным, он не перестал быть абсурдом. Клерк, еще минуту назад потерявший почву под ногами, обрел нового авторитета в лице Выходящего, будто бы даже расправил плечи и начал осматриваться – не снимает ли кто-то все это на телефон. Снимали почти все. Угадать – розыгрыш это или не поддающаяся объяснению ситуация – было невозможно. Надежда была только на Выходящего.
– Хотите ещё раз обсудить этот вопрос с машинистом? – попробовал я.
– Нет, не хочу. Это ерунда. Я не знаю, что вы тут затеяли, но меня ждут дома.
Ситуация принимала серьезный оборот. Мне нечего было сказать ему. Мы были совсем разными людьми, и он не собирался пускать меня в свой мир. Такие, как он и я, могут пересечься лишь случайно, и его это полностью устраивало. Меня, честно говоря, тоже. Он двигался согласно намеченному и хорошо проработанному плану и не собирался с него сходить. Он был как этот поезд в тоннеле, никаких поворотов, смены направлений. Только плановые остановки и средняя скорость. Змеи за бортом, и им до него не добраться. Выходящий отчеканивал слова, будто он диктор, объявляющий станции, – артикулированно и пресно.
Мы неизбежно приближались к остановке. Поезд еще раз дернулся, но в этот раз все были готовы, кроме пьяницы – он вновь ударился виском о парапет и пробудился. Открыл глаза. Остекленевший взгляд говорил о том, что он все ещё блуждает где-то во снах. Он двинулся по вагону, протискиваясь сквозь толпу. Поезд медленно приближался к станции. Раздался оповещающий гудок. Я увидел, как Выходящий, спрятавшись за щитом разумности, крепко прижал портфель к груди – ему было не по себе. Пьяница подошёл к блондинке с капелькой пота клерка, застрявшей у неё в волосах. Он смотрел на неё и, дыша перегаром, заставил посторониться, освободив путь к стоп-крану. В этот момент все всe поняли. Я начал хохотать и сделал ещё несколько па, но пьянчуга и стоп-кран были куда более свежим информационным поводом, а я был на второстепенных ролях. Тягаться не было никакого смысла. Все повалились вперед. Послышался треск громкоговорителя.
– Что у вас там случилось? – спрашивал машинист. – Йозеф, как обстановка?
Пьяница поднес свои уста к громкоговорителю и, выдыхая проспиртованный воздух прямо в динамик, сказал:
– Поезд дальше не пойдёт, ибо мир кишит змеями в самых разных обличиях их. – Он пошатнулся.
– Прячутся они в высоких зарослях терновников и шипят свои змеиные песни. Мы идём на них, ведь звуки их сладки, как колыбельные наших матерей и сказания отцов наших.
Краем глаза я увидел, как ухмылку окончательно смыло с лица клерка, а с глаз будто бы сошла какая-то тонкая плёнка, которая их покрывала всё это время.
– Шипения их похожи на шёпот и дыхание возлюбленных наших в минуты страсти, когда чувства наши наги. Мы идём в эти заросли, будто завороженные, где змеи пожирают всех нас.
Со лба Выходящего стекла капелька пота. Поезд медленно подъехал к станции. Из громкоговорителя с треском вырвалось:
"Осторожно. Двери открываются!"
© Вахтанг Чантурия, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.