ГОРСТЬ ВРЕМЕНИ
* * *
И вновь я посетил знакомые места,
и что ни говори, а время всё смывает, –
посыпется петит с холодного листа
и кто-то скажет вслед: "Ну что же, так бывает..."
Здесь перевозчик спит и так легко кругом,
что кажется: чуть-чуть и небо будет рядом.
Сосна вдали горит призывно маяком,
лежащая почти на облаке измятом.
А вдоль дороги лес, и волки где-то там,
наверно, берегут себя от красной шапки.
За ними тоже смерть крадётся по пятам
с корзинкою в руках, спеша от старой бабки.
И ветрено, поди, за мысом у реки,
где перехлёст волны осаживает берег,
и яркая сосна всем звёздам вопреки,
заветная, горит досадой для Америк.
О, если б только знать, как дышится легко,
когда вслед немоте встаёт за солнцем слово
и льётся облаков парное молоко
над родиной, и свет, и ничего другого.
_^_
* * *
Всё тоньше музыка, всё тише –
и не дано предугадать
того, что с каждым годом ближе,
и то, о чём не рассказать,
и время бьёт своей шрапнелью-
минутами и точно – в цель...
Скажи кому, что акварелью
вдруг стала облаков фланель
и невесомей всё, что ране
тебя держало на земле.
Живица, как персты на ране,
лежит на солнечном стволе
и всё прозрачно и понятно:
и музыка, и тишина, –
и слепят солнечные пятна
тропинку возле валуна...
_^_
* * *
Рыжее солнце и рыжие клёны,
рыжий прибрежный песок.
Странно, живёшь, как во времени оно:
речка, покосы, лесок.
Как сквозь хрусталь смотришь в близкое небо –
те же плывут облака.
Мост над рекой – это тоже ведь скрепа?
Или деталь для лубка?
Дышит река, дышат звёзды и клёны,
дышит Россия во сне.
Странно, что где-то идут эшелоны,
дышит огонь в купине.
Берег темнеет. И клёны всё глуше.
Время свернулось клубком.
Мост над рекою всё уже и уже,
надо ли об остальном?..
_^_
* * *
Подошву берега царапает волна
и слышно, как сквозь ночь едва шуршит осока,
и кажется, что там, за берегом – стена,
а не сосновый бор, поднявшийся высоко.
На плотике стою – ни комаров, ни зги.
Наверно, я плыву сквозь космос, не иначе,
и время, как старик, сносило сапоги
железные, поди, и спит на старой даче...
И бездна надо мной, и бездна подо мной,
и жизнь простая вещь, и смерть простая штука, –
и край земли, почти объеденный волной,
всё тянется за мной и смотрит близоруко...
_^_
* * *
В мире нет любимее пространства:
поле, речка, а за речкой лес.
Осенью с завидным постоянством
клиньями кроится край небес.
В огороде бузина, а дядька
в Киеве давно сошёл с ума...
На берёзе жёлтенькая прядка
шепчет робко, что придёт зима.
И светло, и тихо, и просторно,
словно нет и не было войны,
в небе высоко звучит валторна:
покидают родину слоны.
Улетают. Видимо, к Сахаре.
Там тепло, там пальмы, там уют.
Нет, что б лечь и зимовать в амбаре,
да, увы, в генетике – маршрут.
День давно тяжеловесней века,
так и виснет, сволочь, на плечах.
Это где-то там фонарь, аптека...
Здесь же небо в серых носачах.
И легко, и вдаль уйти не странно:
это вон, как речку перейти, –
и звучат валторны филигранно
от берёз до Млечного Пути.
_^_
* * *
Ветер. Сосны. Волны. Небо.
Жизнь почти на острие.
Не мешая, смотрит слепо
солнца луч на бытие,
где на старом покрывале
морс, клубника, по сто грамм,
разговор на интервале,
бутербродик пополам.
И так ясно всё и больно.
И о берег бьёт волна.
Плачет в дюнах богомольно
одноногая сосна.
Водомеркой приседая,
волны к берегу бегут.
Небольшой кусочек рая
был совсем недавно тут.
И, мгновенья собирая,
берег смотрит на закат,
где, как третья мировая,
тлеет солнце невпопад.
_^_
* * *
1.
На веранде осы. Солнце бьёт в окно.
Скоро будет осень. Только всё равно
завтра будет лето, может, навсегда.
На столе газета жёлтого листа.
Дачные порядки. Дачные дела.
Облетает грядки поздняя пчела.
За окном дорога. Тени льнут к реке.
Облаков молока виснет вдалеке.
Бытие без быта. Пусто и тепло.
Створка приоткрыта. Чуть дрожит стекло.
Всё полутонами. Приглушённый свет.
Лето между нами. И тебя в нём нет.
2.
Неизмятый берег, ладожский песок.
Что мне до Америк, чтенья между строк?
Облако на небе, словно пропуск в рай.
Хорошо на свете, хоть не умирай.
Мерно бьются волны, чайки гомонят.
И у них тут войны – белый птичий ад.
Сосны ярко рыжи и песок горяч.
Жаль, что не увижу в море красный мяч.
Впитывая звуки и пейзаж вокруг,
время для разлуки обретаешь вдруг.
И всё ближе осень, и волна слышней,
и как ярка просинь августовских дней.
_^_
* * *
День только обещался быть пустым,
но не сложилось: было много ветра,
песка и волн, и было всё иным,
не как вчера, и солнце было щедро,
и было облако на небе высоко,
и сосен струны чуть гудели, словно
перебирал их пальцами легко
заезжий бог, и время полнокровно
текло себе, минуя мир и нас,
и озеро по-летнему дышало,
и бесконечный свой вело рассказ,
финал времён рифмуя и начало.
И плыли мы в безвременье, и так
день полон был и негой, и покоем,
что перешла и жизнь на полушаг,
связав себя с медлительным прибоем...
_^_
* * *
Как всё до отчаянья просто:
вот берег, вот мачта вдали,
закат, что крылом Алконоста
касается края земли.
И слышно, как в синее небо
чуть звякнул берёзовый лист.
Он тоже державная скрепа,
как алый в окне декабрист.
Живёшь – и не можешь иначе,
как море и эта земля.
А небо по осени плачет
и стынут под небом поля.
И ты принимаешь спокойно
всё то, что случится с тобой.
Вот море, вот волны, вот войны
проходят своей чередой.
И только саднит на ладони
звездой декабриста цветок,
как лампа в эвакэшелоне,
как стигма – бессмертья залог.
И воздух так строен и сладок,
и к небу брести и брести...
И странен твой слов беспорядок,
как время в горячей горсти.
_^_
* * *
В осиновом ознобе осень
и за окном температурит
багровый клён, и високосен
грядущий год, и ветер дует
и гонит облака на запад,
и поднимает листья в воздух,
и дождь пытается закапать,
и на асфальте стынут звёзды.
Скажи кому, что неизбывна
тоска по ласковому лету –
всё будет жалко и наивно:
как будто бросили монету
такую, знаете, с листочек
берёзовый, да со щербинкой,
чтоб ею серебрить песочек
морской, чтоб в памяти соринкой
остались волны, южный берег
и звёзды, и вино ночное,
и чуть прибитый пылью скверик,
где лавки плавятся от зноя...
И дни пронзительней и строже
соприкасаются краями,
и время, вглядываясь, тоже
тебя считает сентябрями.
И ты глядишь сейчас во дворик,
где осень обирает клёны,
и воздух холоден и горек,
как даты жизни с медальона.
_^_
* * *
Опадают наземь листья.
Сквозь витражное окно
октября читаю письма,
думая, что повезло
плыть за клёном в неизбежность
меж рождений и смертей,
ощущая принадлежность
к светлой родине своей.
Дышит небо облаками.
За окном расстелен плат.
На газоне угольками
листья красные горят
и чуть меркнут среди света,
и блаженствует простор,
где октябрь с осколком лета
продолжает разговор.
И до белых мух немного
остаётся пёстрых дней:
как страниц до эпилога
краткой повести моей.
И в природе всё прекрасно:
и октябрь, и скорый снег,
и река, что безучастно,
словно чёлн, качает век.
_^_
* * *
Неужели я тоже уйду
и останется только дыханье
междустрочное и ожиданье
чуда жизни в осеннем саду?
До чего же немыслима синь,
та, в которую я погружаюсь
и – при этом – уже не стараюсь
прошептать высоко: "Отодвинь..."
Сквозь метельное облако дней
пролетаю сверхмалой частицей
или, может быть, лёгкой страницей
для рассеянных дальних огней.
И легко, и до боли светло,
и лететь – это вовсе не странно,
и как славно, что всё без обмана,
и так чисто, что даже бело...
_^_
* * *
Снег тихо падает на санки,
ты детской шубкою спелёнут, –
стоят сугробы, словно замки,
и над тобою неба омут.
И ты рассматриваешь руки,
что тянут санки, точно лодку,
плывёшь сквозь мир, глотая звуки
дороги, и скучаешь кротко,
и ничего ещё не знаешь,
а мир огромен и заснежен.
Ты снегу белому внимаешь
сквозь точки фонарей-черешен.
Скрипят полозья и дремота
чуть-чуть покачивает санки,
блестит сугробов позолота
под фонарём и, как с изнанки,
ты видишь небо, руки, спину
и длинную дорогу к дому,
и спишь почти наполовину,
и снег ложится невесомо,
и всё так тихо и так просто,
и ничего не начиналось
ещё, и мир твой, как берёсту,
руками развёрнуть осталось.
_^_
* * *
Был малоснежен тот февраль
и мы с тобой не замечали,
что находился лишь в начале
тот птичий день и, как деталь,
сияло солнце над дорогой,
и где-то в небе, высоко
скользил лыжнёю одинокой
небесный лыжник. И легко
дышали облака зимы,
и сосны чуть светились красным,
и всё казалось не напрасным
для нас. Сиянье бахромы
с холодных крыш глаза слепило
и еле слышно, вдалеке,
шуршаньем старого винила
февраль на птичьем языке
дразнил сугробы и дрожал,
лыжнёю плыл за облаками,
как было и до нас веками,
и глаз уже не обжигал.
И было совершенство в мире,
и малоснежная зима
плыла, как шорохи в квартире,
и в тени прятала дома...
_^_
* * *
Пустынный пляж, где мы с тобой одни.
Шумит волна и йодом пахнет остро.
Идут по кругу отпускные дни
и жить легко, безоблачно и просто.
Всё далеко, за краем облаков:
простая жизнь и неизбежность смерти.
Здесь – только мы. На миллион шагов
два человека средь песчаной тверди.
День так горяч, что даже раскалён.
Смотри, сколь тонко совершенство лета:
вот облако, в цвет "небелёный лён",
неспешно тает, проплывая. Где-то
легко, чуть слышно, шелестит тростник
и в полусне качает ветер сосны,
и вечером на волны сердолик
уляжется закатом медоносным.
И будет ночь. И будет тишина.
И будут звёзды плыть над головами.
И будет еле слышная волна
царапать берег и брести за нами...
_^_
* * *
Перечёркивая дюны,
выйдешь к морю прямиком.
Золотые сосен струны
чуть гудят под ветерком.
Море шлёпает волною,
небо – сине, как всегда,
и горит над головою
ярко-жёлтая звезда.
Где-то там, вдали, барашком
убегает катерок.
И линялою рубашкой
облаков лежит творог.
Всё как прежде. Всё как надо.
Берег, море и волна.
И почти запанибрата
с солнцем рыжая сосна.
И ты впитываешь воздух,
это море и песок,
трясогузок длиннохвостых
возле кромки прыг-поскок.
И так ясно всё. И больно.
Горизонт предельно чист.
И густеет воздух смольный
так, что даже золотист.
_^_
* * *
Любимая, смотри: не поднимая глаз
в дом тишина вошла и встала на пороге.
На улице фонарь за тюлем не погас,
что светится пятном в искусственном ожоге.
А тишина прошла в межкомнатный проём,
дотронулась до стен, до стульев, книжных полок.
Как странно, что уже мы больше не вдвоём
(И всё же, как фонарь до безобразья колок!).
Любимая, смотри, как тишина берёт
безмолвные слова, меняя их порядок,
садится на диван чуть вполуоборот
и исчезает вдруг среди межшторных складок.
А что до слов – они вдруг проявляют суть
и открывают речь и всё преодолимо.
А за окном фонарь, как градусника ртуть
разбитого, слепит, и крылья серафима...
_^_
* * *
Оглянешься и, как сквозь сон,
увидишь то, что было прежде:
язык дороги, эшелон
и вербу в золотой одежде.
И так вдруг станет высоко,
и так вдруг станет не до смерти,
что небо, цвета "молоко",
письмом окажется в конверте.
Ты примешь вербу, как залог
того, что было пред распятьем,
где тоже как-то паренёк
весь мир вобрал в себя объятьем.
И будет небо обжигать,
смотреть и подбираться ближе,
где жизни вечной благодать
через прицел глядит бесстыже.
_^_
* * *
Время писать эпопеи.
Время читать дневники.
И умирать за идеи
смерти самой вопреки.
Время успеть надышаться
воздухом перед грозой
в час, когда будет меняться
море за жёлтой косой.
Время смотреть на любимых,
запоминать голоса.
Видеть в своих побратимах
грешные, но образа.
И понимать, что так надо,
только поэтому – жив
во времена, где булата
крепче бумажный курсив.
_^_
* * *
Как тихо, Господи, как тихо:
ни шороха, ни ветерка...
И облака, как облепиха,
и я живой ещё пока.
Оставьте ваши разговоры.
Жизнь только жизнь, смерть только смерть,
которую спешат спецкоры
заледенить в земную твердь.
И так протяжен взгляд собрата,
где живы мы и навсегда,
что кровь заката и солдата
единая, наверняка.
О, сколько нас в тебе, Россия!
И как мы связаны с тобой!
За глухотою амнезия
придёт контуженой судьбой.
Но так и должно. Так и надо.
Кто, как не мы? И будет так.
И тело лёгкое солдата
вбирает не земля – закат.
_^_
|
