[Оглавление]




ВМЕШИВАЯСЬ В "РАЗГОВОРЫ С БОГОМ"


Геннадий Русаков. Разговоры с богом.
Томск -М.: Водолей Publishers, 2003. - 296с.

Когда бог становится в чьих-то стихах персонажем едва ли не отрицательным, поневоле относишь автора к той категории людей, которые, подобно Маяковскому, замахиваются в стихах своих на теогонию. "Разговоры с богом" Геннадия Русакова - именно теогония. В ней есть бог, есть мир, созданный им, есть она - прекрасная София, вернее, Людмила, есть тупые выразители божьей воли - архангелы, и есть он, поэт, "последний из миров", "нелепый сколок бога", который не может восхвалять бога так, как они, потому что у него отняли божественную мудрость - Софию.

Да, и есть еще один персонаж в поэтике Русакова - мнение поэта, которое он выражает по поводу творений Бога, по поводу его "лучшего из миров".



Я бы не стала вмешиваться в "Разговоры с богом" Геннадия Русакова, если бы не январский вечер в ЦДЛ, не аншлаг в зале, не скопище почтенных критиков, редакторов и литературоведов, не отсутствие, за исключением С.К., С.А. и Е.Бариновой (не буду сокращать), молодой поросли. Геннадий Русаков лет 15 уже не был на публике. В последний раз он выступал в тесном зале музея Маяковского. Тогда на фоне пустоты 80-х он был самым значительным событием литературы. Просто никого не было, я писала вам уже о потерянном поколении. Сейчас, в начале века нового - он опять на волне, но не по причине отсутствия другой поэзии и других поэтов, а потому, что все ждут когда же, наконец, догниет саркастическая поэзия и появится что-нибудь настоящее. А стихи Русакова, несомненно, настоящее, ведь только с богом и может говорить настоящий поэт. И только так, посредством таких вот стихов, он может возвратить богу (с маленькой буквы) билетик в царствие небесное:

Все "разговоры с богом" посвящены памяти Людмилы Копыловой, поэта, ученицы Арсения Тарковского; все слезы поэта - о ней. Не о живой - уже об умершей. "Я оплакал тебя всей посмертной тоской". Так пронзительны эти строки, так нелегко их читать. Отношения героя и бога сложные, неоднозначные, драматичные, но несомненно, что 296 страниц разговоров с одним и тем же собеседником -богом, и почти полное отсутствие на этих же страницах разговоров с кем бы то ни было еще, свидетельствуют не о равнодушии к богу, а о любви к нему. Разговор с богом не может быть не подлинным, ибо "мы... святы и непорочны перед Ним в любви" (Посл. к Ефесянам 1, 4). Если постараться абстрагироваться от конкретного образа Людмилы (поэт далее признается в стихах, что много лет уже любит другую женщину) и выразить в общих словах основную мысль книги, то она такова: я люблю вас обоих - тебя, бог, и ее, мудрость мира, Людмилу. Но ты убил в этом мире мудрость, лишил наш мир разума и божественного света, оставил меня (и мир) во тьме и одиночестве. Как мне после этого любить тебя? "Отдай мою Люду, а Слово исторгни из рта!", "Я утратил веру в силу слов". Что остается? Повседневность, забота о нуждах наших насущных, усталость "от моей непомерной страны", "солнце мертвых" и "женский род глаголов" - в прошедшем времени.

И никогда не поймешь, кому поэт ставит свечку - любимой ли, богу ли:

Сразу вспоминается библейское: "Горе вам, вожди слепые, которые говорите: "если кто поклянется храмом, то ничего: а если кто поклянется золотом храма, то повинен". Безумные и слепые! Что больше: золото или храм, освящающий золото?" (Мф. 23 16-17) Поэтому и важно, что "храм недостроен", что он по сути без золота, его освящающего: "пустые стены", "купол голый". Он не освященный золотом, но освященный "при тебе". Так своеобразно поставленное упоминание о времени освящения приближает нас к героине, а героиню к богу по той простой причине, что поэт, делая своеобразное исключение в этом стихе: обращается не к богу, а к любимой, все-таки исключения не делает. " Я тебе поставил свечку" - перекликается с "Я поставлю Богу свечку". Ты - это и бог и Людмила. Любимая и бог в этом стихе сближаются, образуется заявленная в начале статьи соловьевская триада: бог, герой, божественная София. И триада эта соединяется любовью, вот почему, выстроив эту триаду, мы можем утверждать, что поэт свят и непорочен, несмотря на явные нападки (от страха ли!?) на своего творца, что все разговоры с богом поэта соединяют в себе небесное и земное посредством универсального трансфера - любви. Мы слышим откровение - не столько разговор поэта с богом, сколько беседы бога с нами. Подобный трансфер-перенос связывает анализируемое (действия господа) с аналитиком (дискурс героя).

Получается, что еще один лик божий, образ и подобие божье - он сам, поэт-мученик. Разговоры с богом - это по сути, разговоры с собой, во всяком случае, с подобным себе, и если уж не тождество, то как минимум подобие:

С богом он как с равным себе, по свойски: "Не торопи меня - я слушаю, творец". Впрочем, если столько беседовать с богом, можно уже писать его и с маленькой буквы, и одергивать его, и сомневаться - тот он или не тот. Если в диалоге обе сущности - субъекты, то неизбежны разногласия и споры. В том случае, если бы человек был субъектом, а бог - только объектом веры, споров бы не могло быть - слепое поклонение ведет к односторонности общения, отсутствию базовых человеческих взаимоотношений, подразумевающих взаимопроникновение субъектов. Важно здесь, что именно "человеческих". Полноценное интеллектуальное общение возможно только на уровне "человек-человек". Общение с существом бессмертным и полноценным в любом случае обречено на односторонность: первичной причиной общения для психики является нехватка, пустота, недостаточность, которую индивид пытается заполнить. А если этот зазор появился вследствие потери близкого человека, то заполнить его общением с другими людьми совершенно невозможно. Только с богом. Но тут как раз и кроется основная проблема: индивид с отсутствием зазора (пустоты, нецелостности), не нуждается в общении. Иногда бог таким именно и предстает в стихах Русакова, целостным и не слышащим, не нуждающимся в том, чтобы слушать. И это молчание позволяет поэту усомнится в существовании собеседника: "Мой бог неласковый, тебя, наверно, нет. Я сам тебя, творец, придумал перед смертью". Но чаще всего это достаточно антропоморфный бог, умеющий курить (явный недостаток, слабость с точки зрения человека) и по-ницшеански смертный. Бог наделен всеми качествами антропологического субъекта - даже одет он не иначе, как в гимнастерку.

В плане теогонии интересно отношение автора к мелким тварям - он умеет видеть и у них некий прообраз общения, хотя у них в мировосприятии и нет таких ужасающих зазоров:

Можно много говорить об образах, об анафорах, о игре слов, о чистом голосе и тоне в стихах Геннадия Русакова, но есть нечто в его стихах, что не позволяет говорить ни о каких образах, играх, анафорах и чистом голосе. Это, несомненно, все присутствует, но не это главное. Главное, что перед нами высокий трагедийный поэт с мощнейшим творческим потенциалом - несомненно один из самых значительных поэтов современности.

Зачем мир ("зачем - в который раз"), почему он создан, "что делать со страной, лишенной чувства меры", "как мне жить на этом свете?", где же я прежний ("кто был храним тобой")?, "но как же я с моей неправотою?", кто поможет мне дорассказать "как зорко сердце видит другое бытие поверх своих обид?", "Что же ты, боже, меня не жалеешь?" "судьба-товарка, розовые ляжки... Куда опять, лахудра, завела?"- это вопросы отнюдь не праздные, - хотя "Разговоры с богом" и вышли из в общем-то праздных сократических диалогов и диалогов восточной дидактики, этих вопросов не возникает, если нет настоящей трагедии.

Есть люди, как звери, на бога совсем не смотрящие. Есть люди, которые смотрят на бога, как кузнечики - косо. А есть, как автор, те, что смотрят прямо, в глаза.

У Русакова есть и прямое свидетельство, что смотрит он прямо в глаза Богу, и смотрит сердцем, почему роговица глаз хрустит, не выдерживает напряжения, исходящего изнутри:

"...И просвятил очи сердца вашего, дабы вы познали, в чем состоит надежда призвания его" (Посл. к Ефсянам (1, 18). Только бог не желает смотреть в глаза человеку, не желает слушать, о чем говорит поэт... " Но тебе, как всегда, недосуг...".

И, тем не менее, на поэте есть божья мета, он чувствует ее, и тяготится ею. Он взывает к богу милосердному, просит казни. Но бог медлит с казнью, он словно забыл, что оставил на земле эту метку, человека с меткой, такой бесполезной в страшные времена. А жить на земле после смерти любимой женщины тяжело. И жизнь после смерти, в том числе после духовной смерти, невыносима. Две трагедии - гибель любимой и распад Союза - все слилось в одну огромную беду: "У, злобное время мое! А ваше - и злобней, и гаже", "Кругом не век - сплошное время ора", "Столетью было явно не до нас" - так же, как и богу. Постоянный параллелизм - оставленность богом и оставленность столетьем. Бог и время - с одной стороны, он, поэт, с другой. Противостояние, вражда, непримиримость.

"Холуй с запиской" - это явление ангела - вестника. Недолюбливает автор прислужников бога: "когда я захриплю и выгнусь на полу, пусть ангел, навалясь, мне крепче держит ноги".

И все это сопровождается мучительными размышлениями о собственной ненужности, излишности. Что он теперь без любимой своей? Что есть поэт без божественной Софии? Без Премудрости, без своей Таинственной незнакомки?

Поэт зовет не смерть, а самого бога, чтобы он ее ниспослал. Со столь низменным существом, как смерть (смерть - просчет бога), поэт общаться не может. Только с богом! И слезы его предназначаются не смерти!

А то вдруг с автором случается и такое, что он начинает стыдить себя за то, что так фамильярничает с Богом. Стыдится и оправдывает себя тут же сходством с богом. Это я, мол, с собой спорю, с кем-то "до родинки возле плеча" на меня похожим. Значит, не только ты мне можешь отпустить грехи, но и я тебе. Такое вот уравнение. А как может быть иначе? Он ведь ищет в боге собеседника...

Стремление покаяться заставляет думать о том, что и у двойника-бога тоже должно быть подобное стремление. Поэт приемлет только обоюдное стремление к покаянию. А коли так, то и прощать друг друга следует взаимно, без свойственной любой религии однобокости в этом вопросе.

И даже появляются какие-то оправдания жизни после смерти любимой. Они - в том, что мир смешон. Навзрыд смешон. Не смех сквозь слезы, но смех навзрыд, до слез.

Плачет поэт от муки бытия... детской. Почему детской? Может быть потому, что так горько плачут только в детстве? Может быть, потому что заявлен детский взгляд на мир? А может быть, сам мир - неизъяснимо детский, ведь только в таком мире деревья могут ходить, а любовь к кому-нибудь, все равно к кому, так предвосхитима!

Есть у автора попытки окончательного примирения с богом. Они как перемирия, передышки во время борьбы, основаны на желании любви к кому-нибудь другому, кроме заветной троицы: "я - она- бог". Троицы, где тяготение "я - она" сильнее, чем "я - бог", поэт сообщает богу об этом: "Я любил ее больше тебя!". Выход за пределы этого неравностороннего треугольника примирит героя с богом. Сердце тоже выйдет за пределы тела, его можно будет положить... в кружку.

Попробуем теперь сформулировать главный вопрос в системе размышлений поэта. Скорее всего это попытка доказать единственность бытия, как бытия человеческого и найти цель его создания. Мир, созданный богом, возможно, в порядке какого-нибудь эксперимента, невозможен без существования человека: "Пока мы есть, он тоже будет". Верно и обратное - без нас нет мира, нет бога. Бог, согласно теогонии Русакова, придумал человека прежде, чем начал творение, цель человеческого существования лежит уже в самом начале развития мира. Только как ее найти? Значительна ли она? А может быть, это ерунда какая-то, каприз бога? Отсюда и восклицание: "А ты, что начал эту ерунду - "жизнь", "бытие", одно коловращенье...".



Совершенно другие отношения у Геннадия Русакова, вернее, у его героя, с матерью-землей. Он с ней не спорит. Он ей не выдвигает претензий. Он просто жалеет ее и скорбит вместе с ней. А обращаясь к ней за помощью, верит, что она, в отличие от бога, в помощи ему не откажет. Да и много ли нужно от земли тому, кто требует слишком многого от неба?

Он, поэт, себя, собственно, тем и оправдывает, что любит землю. Пусть не бога самого, но мир, созданный богом, лучший из миров.

Поэт сознает себя чуждым времени - и это правда - он не сумел как следует в него вписаться - не писал публицистики, не зарабатывал на хлеб литературной поденщиной, не разучился плакать, не забыл своей любимой.

В этом времени не нужны оказались ни божественный дар, ни голубиные крылья. Строго говоря, мысль Русакова о мире мало сводима к конкретной исторической ситуации. Есть некий спор со временем вообще, временем как таковым. Оно такое, потому что таков бог - у нецелостного, несовершенного бога несовершенен мир, более того, мир, созданный несовершенным богом, уже прохудился.

Ответ на самый главный вопрос Геннадий Русаков еще не нашел, жизненный и поэтический путь его продолжается. Но, завершив свою книгу, он прощается с нами. Словно он уже уходит. Остаемся мы с его поэзией и его болью.




© Ольга Чернорицкая, 2004-2020.
© Сетевая Словесность, 2004-2020.





(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]