[Оглавление]




Из умерших ли выплыть, поймать ли прилив темноты

(О стихах Бориса Кутенкова)


Борис Кутенков – культуртрегер, критик, эссеист, редактор отдела критики и публицистики журнала "Формаслов", составитель мемориальных антологий "Уйти. Остаться. Жить", бессменный руководитель литературно-критических проектов "Этап роста" и "Полёт разборов", но, прежде всего, он – поэт, это считывается сразу. Поэт подлинный, вписанный в литературную традицию, посредством интертекстуальности создающий новое, живое тело поэзии. Из-под его пера вышли пять поэтических книг, среди которых "Неразрешенные вещи" (изд.: Eudokia, 2014), "решето. тишина. решено" (изд.: "ЛитГОСТ", 2018), "память so true" (изд.: "Формаслов", 2022). Также он автор двух сборников эссе: "25 писем о русской поэзии" (изд.: "Синяя гора", 2024 г.) и "Критик за правым плечом" (изд.: "Синяя гора", 2025 г.). Стихотворения поэта можно найти в "Волге", "Урале", "Интерпоэзии", "Таволге", "Пироскафе" и многих других литературных журналах.

На данный момент "память so true" самая поздняя поэтическая книга Бориса Кутенкова. В сборнике представлены стихотворения 2017-2021 годов, размещены в трех разделах: I. Человеку и саду его; II. Пэчворк; III. Вариации. Такое триединство неслучайно, ведь в книге Б. Кутенкова много отсылок и аллюзий на христианскую традицию, автор переосмысляет на свой лад важнейшие теистические темы рая и ада, грехопадения ("там – собою будь, как до изгнанья. / там – целуй свой неоживший грех"), воскрешения ("возрождённому хочется: / действия / Господа / сна"), сада, который сразу рождает ассоциации с Эдемским садом ("помолись человеку и саду его / человеку и саду в снегу"). Но так как автор – виртуозный дешифровщик, работающий в метареалистичном ключе, то и переосмысление вышеперечисленных глубоких, философских аспектов будет со смещением привычной логики, со смешением понятий и с приданием им совершенно новых значений. Поэтому не стоит удивляться, что в саду идет снег, что "убийца с убитым лежат, никого не виня", а "лодейников сходит в биноклевый ад с фонарём / видит ужас и в страхе бежит этот ад поджигая". Елена Наливаева в рецензии СТИХС, написанной на "память so true" и опубликованной в журнале DARKER, отметила, что "на страницах этой книги в восьмидесяти трех текстах читающий встречается с сорока четырьмя людьми разных эпох и поколений, и все эти люди – поэты. Кутенков охватывает поэтический спектр с конца XIX столетия до сегодняшнего дня, и его лирический герой говорит с каждым упомянутым творцом, будто всех их знает лично". Также в поэтике автора есть отсылки к музыкальным произведениям, их довольно много, к таким группам, как "Наутилус Пампилус", "Кино", "Сплин" и др. От осознания того, каким огромным культурным багажом владеет Б. Кутенков, – захватывает дух.

"память so true" поставила высокую планку перед поэтом, благополучно и блестяще им достигнутую. Но его книга требует определённого литературного бэкграунда и от читателей – дело даже не в том, что неопытный читатель не уловит всех отсылок и аллюзий, а в том, что, в первую очередь, перед нами поэзия, до которой нужно дорасти. Борис Кутенков – поэт вневременный, метареалист, чье искусство, безусловно, заслуживает самого пристального внимания. В его стихотворениях присутствует плотность и сжатость образов, фиксирование на деталях, смещение логических конструкций, алогичное как метод взаимодействия со словом и смыслами, виртуозная работа с эмоциями, где почти в каждом произведении – мощнейший эмоциональный заряд; поэтом выбран метод функционирования на предельных эмоциях, как наиболее точный, а сами стихотворения при перечитывании играют новыми гранями, они объёмны, насыщенны, изучать их интересно. Не зря на задней стороне обложки книги Михаил Эпштейн отметил: "Здесь угадывается наследие метареализма – А. Парщикова, И. Жданова, И. Кутика – и способность образа-метаболы сращивать вещи вне сходства: с колыбелью могила срастётся / и станет светло / в этой зыбке качаться... Речь идёт о непрестанном волновании мира, о бесконечном запутывании элементарных частиц, даже находящихся в разных концах вселенной". "Непрестанное волнование мира" – прерогатива шаманов и гипнотизеров, поэтому стихотворения Бориса Кутенкова очень сходны с шаманизмом: в мире этого поэта можно затеряться, видоизмениться, позабыть путь обратно.

Стихотворения Бориса Кутенкова музыкальны; за ними хочется идти, как за дудочкой, только чем дальше мы погружаемся в эту поэтику, тем яснее понимаем, что "совы не то, чем кажутся", что перед нами не просто автор, виртуозно играющий со словами и смыслами, а поэт, глубоко понимающий действительность, – он её осмысляет, переделывает, видоизменяет. В ядре поэтики Б. Кутенкова – реальность, а не мечты или фантазии, как, например, у Э. По или Г. Ф. Лавкрафта... Перед нами поэт настоящего мира, не фантазёр. А реальность, давайте уж начистоту, довольно-таки безжалостное место; от художника слова требуется большое мужество, чтобы говорить непосредственно из реальности, а не убегать в мечтания.

В поэзии Бориса Кутенкова есть жизнь. Порой её даже слишком много: она ослепляет, бьёт из-под метафор. Она конструктор, из которого автор создаёт искусство. Полярное жизни, смерть – тоже конструктор. Мотыльками, навечно погруженными в янтарь слов, становятся важные, близкие поэту люди, звучат многоголосым хором: Николай Васильев, Владимир Полетаев, Сергей Королёв, Александр Паршенков, Анна Маркина, Денис Новиков, Людмила Вязмитинова, Татьяна Бек... Но разве близость – с живыми ли, мёртвыми ли – не иллюзия? "...в этом блуде и мёде рождественской маеты / так вокруг никого лишь пришли-подмели-уплыли" – лирический герой прекрасно осознаёт труднодостижимость близости в принципе. Если побег в фантазии не выбран или невозможен, то из настоящего деваться некуда. Поэзия Бориса Кутенкова – это, по большей части, поэзия внутреннего одиночества, где реальность равняется трагедии. С другой стороны, лирический герой книги несмотря ни на что раз за разом предпринимает попытки близости, в стремлении понять Другого и осознать себя через Другого. В поэзии Б. Кутенкова есть не только осмысление близости, но и любовь. Эта любовь порой приобретает звенящие, болевые формы, быть может, потому что поэт работает на предельных эмоциях, не снижая планку. Иногда это любовь к мёртвым. Б. Кутенков посвящает стихотворения тем, кто затронул его сердце, кто ему дорог, духовно близок. Вот, например, отрывок из совершенно замечательного, посвящённого Е. Жамбаловой:

Но, кроме жизни, поиска близости и любви в поэзии Б. Кутенкова цветёт смерть – она плодородна, ей поются оды и приносятся жертвы. Ощущение смертности, того, что рано или поздно всё проходит, добавляет в поэтику Бориса Кутенкова ноты тревоги, ужаса и ностальгии:

"Не надо жить сюда" – горькая истина в том, что кроме "сюда" больше ведь жить некуда; горькая истина в том, что "...каждый близкий с рождества под дулом невозврата", а всё, что остаётся человеку – надеяться на то, что в мире, где мы лишь краткий миг по сравнению с вечностью, трагедий будет поменьше, а больше – обыкновенного человеческого тепла. Вспоминается британская поэтесса, писательница Хоуп Миррлиз, убегавшая в фантазии, но даже оттуда голосом героев пронзительно отмечавшая: "...я с радостью нашел бы противоядие от горькой травы жизни, но ничего подобного не растет по эту сторону гор или по ту". Любопытно, какими разными путями приходят к одной и той же мысли как реалисты, так и мечтатели.

Внутреннюю философию лирического героя поэзии Б. Кутенкова точнее всего уловила Елена Севрюгина, отметила её в своей рецензии "Проснуться к человеку" в журнале "Знамя": "Смерть – выход к Богу. Она сама Бог, поскольку выводит человека за границы допустимого, открывает в нем лишенную земных привязок ипостась творца. Две эти категории, наряду с образами отца, уподобленного ему сына и матери, носительницы дородовой тьмы, определяют художественную и мировоззренческую составляющую книги". В этой философии – смерть, выход к Богу, последующее воскрешение – снова отражена сила христианской традиции. Философия убийственная, но другой здесь не будет, потому что "мистерии у каждого свои". Потому что перед нами "поэтика разрыва" (по А. Таврову), а значит, разрыв будет шириться и предлагаться как на уровне метафизическом, так и на уровне автобиографическом. И не имеет значения проходит ли рана-разрыв по герою, близким ему людям, по всему тому, что дорого и свято, нет, философский приговор вынесен и обжалованию не подлежит: "будь горю этому фагот, / а мы не подведём", "и я никогда не смогу ничего изменить: / ни фактом, ни жестом, ни криком". Сборник "память so true" построен на этой внутренней философии, крутится вокруг невозвратности, невозможности что-то поменять, живёт между адом, чистилищем и раем... Конечно, становится любопытно, будет ли эта философия продолжена в следующем поэтическом сборнике автора? Уйдёт ли Б. Кутенков от неё, чтобы открыть читателям иные пути восприятия, или, наоборот, продолжит углубляться, переосмыслять, видоизменять свою поэтику с равнением на христианскую традицию?..

Немаловажными в поэзии Бориса Кутенкова являются образы отца и матери, но, как было отмечено выше Е. Севрюгиной, мать здесь – дородовая тьма, её образ (внезапно) далёк от христианской традиции, а образы отца и сына, наоборот, перековываются в горне христианского; подобная двойственность пугает и заинтересовывает одновременно. Лирический герой препарирует жизнь, с одной стороны, осуждая бесперспективность отцовского пути, желая его изменить "...отец, в диване растворённый, вставай на мой горючий зов!", с другой стороны "в груди болит лицо отца...", а, значит, отцовское всё равно будет звучать и пробиваться наружу, вести собственную историю. Но родовое возможно изменить, ведь память не только правдива, но и стираема; да, она о сожалении об утраченном, о грузе чувств, который давит на человека подобно могильной плите, но в то же время ее правда способна создать новые пути и смыслы ("я – весть различивший что есть колея непрямая / дурак ли / там гибко и топко / никто не пойдёт"). В поэзии Бориса Кутенкова прошлое существует параллельно с настоящим и будущим. Таким образом она, память, переосмысляется, оживает, но вместе с этим мы сталкиваемся с леденящим (намеренным ли?) эффектом: мёртвые равнозначны и уподоблены живым. В эту нераздельность живого и мертвого, материнской тьмы и отцовского света вшит экзистенциальный ужас: смыслы перемешиваются, у тьмы и света, у матери и отца, у живого и мёртвого проглядывают одни и те же свойства. В этом, вероятно, выход на космическое. И подлинное бессмертие. Но и предостережение: признак живого – изменения, а при слиянии живого и мёртвого этот главнейший признак скорее всего будет утрачен.

Напоследок отмечу, что при анализе поэтики Б. Кутенкова критик сталкивается со следующей проблемой – либо выбрать эмпатичный подход, довериться автору и перестроить собственное восприятие, либо остаться на пути логического осмысления, попробовать разгадать поэта, прижать его к "стенке". Как мне видится, поэтику чувственную, алогичную, метафизичную, смещающую привычные смыслы слов не следует препарировать только лишь посредством логики, это было бы грубейшей ошибкой. Анализ лучше проводить и эмоционально подключаясь к этой поэтике, и логически ее препарируя. Б. Кутенков из тех редких, центральных поэтов, чье искусство меняет окружающую действительность, он не только погружен в поэзию как никто другой, но и задает современные тренды (и как поэт, и как культуртрегер, критик, редактор), поднимает литературу на высочайший уровень. Именно такая поэзия, в конечном счете, должна оставаться в литературе, именно такие вневременные поэты, хирургически точно работающие со словом, как Борис Кутенков, создают подлинное искусство.





© Надежда Гамильнот, 2025-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2025-2026.
Орфография и пунктуация авторские.

Книга отзывов
Версия для широкого дисплея
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]