Об одном цикле и об одном стихотворении Александра Куликова

I
"Всю ночь искал, куда пристать..." О цикле Александра Куликова "Пастернаку"

Цикл Александра Куликова "Пастернаку" – авторская удача.

Цикл Александра Куликова – медленное чтение.

На что же наводит это чтение? На мысль о таком литературном переживании, которое – при самостоятельности переживающего – способно материализоваться в самобытную вещь. О метатексте, поводом для которого становится межтекстовый и межбиографический импульс. Пастернак – немаловажный поэт для Александра Куликова (см. нашу статью о его стихотворении, полностью построенном на ритмико-синтаксической аллюзии в адрес известного "Никого не будет в доме..."). В то же время именно этот цикл, озаглавленный фамилией классика, далеко уводит от всяких мыслей о "несамостоятельности", "вторичности" и превращается в осознанный, развёрнутый отклик на самые разные моменты судьбы и творчества Пастернака. Для тех, кто способен увидеть в этом "книжность" и "литературность", цикл способен опровергнуть стереотипы и дать понять, что культура может быть серьёзным источником эстетической впечатляемости – о чём, например, часто говорит в своих лекциях историк литературы и педагог Игорь Волгин.

Здесь можно встретить и эксплицитные пастернаковские аллюзии, вмонтированные в собственный текст, – как то слова "а в доме тихо, в доме спят", отсылающие нас к строке "так только в раннем детстве спят..." Бориса Леонидовича, и "поселковую" реальность с более расширенной отсылкой на его "дачное" существование (вспомним полушутливое прозвище Пастернака "переделкинский дачник"), и название его сборника "На ранних поездах". В открывающем цикл стихотворении угадывается приезд в переделкинские места, своеобразное паломничество, однако важно, что эта вдохновлённость культурными реалиями не сводится к простому пересказу впечатлений от посещения музея или галереи (в чём нередко – и справедливо – упрекают, например, поздние стихи Александра Кушнера). Стоит отметить авторские удачи: "крутятся вороны, / как на подхвате в мастерской", или, например, сильный поэтический жест: "Проснешься – скрипнет половица – / и сердце в пятки упадет" (ср. у Сергея Гандлевского: "Я жил – и в собственной кровати / Садился вдруг во тьме ночной"). Пастернаковская густая образность (о которой в интервью как-то точнейше сказала Татьяна Бек: "образы [у раннего Пастернака] буквально наступают друг другу на пятки", сравнив с поздним, которого "почти всегда можно пересказать прозой") даёт собственную почву для суггестивности, перехода в иное измерение, как, например, в двух частях цикла "Все реки текут, а особенно эта..." и "Всю ночь искал, куда пристать..." (последний также ставит перед нами тему возраста и быстротекущего времени, напоминая про относительно благополучный период жизни Пастернака и как бы неявно вступая в сравнение с тем сюжетом, что продолжается далее в цикле Куликова). Эти два текста явно вдохновлены ранним "природным" Пастернаком, но – вспоминая слова Сергея Гандлевского по схожему поводу – за похожими образами видны другой человек, другая судьба и другие мысли. Строки нашего современника, в сравнении с классическим первоисточником, не захлёбывающиеся, метафоры не "наступают друг другу на пятки", однако, как и при чтении Пастернака, получаешь явное удовольствие от языка и звука, проявлена именно языковая сторона. В целом, если подытоживать, впечатление от цикла сводится к словам Арсения Тарковского: "Загородил полнеба гений, / Не по тебе его ступени, / Но даже под его стопой / Ты должен стать самим собой". Мне кажется, какой-то неявный отклик на эти строки можно найти в катрене Александра Куликова –

И хочется сойти, ей-богу,
на полустанке и пойти
своею собственной дорогой
хотя бы так – в конце пути.

Поэт "сходит" на пастернаковском полустанке и мучительно ищет подход к собственному слову, будучи "под стопой" классика. Это удаётся.

Цикл Куликова, впрочем, не ограничивается впечатлениями, связанными с творчеством Бориса Леонидовича, но проецируется на его судьбу. Здесь немаловажны историко-биографические отсылки – трагическая история с травлей и смертью Пастернака, широко отражённая в мемуарах, заставляет нашего современника рефлексировать над современностью, в которой поэтов не травят (надо сказать, что после ареста Гликерия Улунова в августе 2025 года за прозопоэтическое произведение или других подобных случаев, распространённых в нынешней реальности, эти строки вряд ли можно назвать современными, но это, как говорится, совсем другая история). Соответствующие части цикла (шестая, седьмая и восьмая) дают много поводов для рефлексии читателя на эти горькие темы. Не может не вспомниться Мандельштам, считавший, согласно мемуарам Надежды Яковлевны, что "если за стихи убивают, значит, они власть", и, как предполагают исследователи, на этом основании – ощущая равную тирану поэтическую силу – бросивший вызов вождю. У Куликова тоже появляется (размытый, впрочем, и не намекающий, по моим ощущениям, на какого-либо конкретного исторического деятеля – скорее собирательный образ, хотя, возможно, автор и мог бы в этом со мной поспорить) образ тирана, современного Сталина, который

в Хому не станет тыкать пальцем,
а поманит: "Подь сюды, подлец".

Цикл Александра Куликова грустно-реалистичен и даже пессимистичен по отношению к травле и судьбе травимого. Эпиграфом к нему могли бы стать горькие строки Александра Галича "Как гордимся мы, современники, / Что он умер в своей постели!", написанные как раз после смерти Пастернака. Но в нём всё равно побеждает культура, выходящая из-под спуда, "подпочвенные воды культуры" (по точному выражению Дмитрия Кузьмина). Блоковская чернь, погубившая Пушкина и самого Блока, – та, о которой с болью говорится в его статье "О назначении поэта", – сильна только в моменте. Судьба произведений Пастернака доказывает это как нельзя лучше, о чём дополнительно напоминает цикл нашего современника.

II
"Был вечен мир..." О стихотворении Александра Куликова "На пароме"

Стихотворение Александра Куликова "На пароме" довольно традиционно стилистически – оно написано четырёхстопным ямбом с перекрёстной рифмой; просодически оно восходит к известной советской песне на стихи Константина Ваншенкина, особенно напоминая её в первом катрене ("Как провожают пароходы? / Совсем не так, как поезда. / Морские медленные воды – / Не то, что рельсы в два ряда"). Содержательно же текст представляет собой философскую миниатюру, посвящённую "вечным" вопросам жизни: вопросы здесь ставятся напрямую, в лоб, – "зачем живём на этом свете", "Как после жить нам, бесполезным, / не видя цели впереди. / Как, заглянув в чужую бездну, / набраться сил к своей идти".

Надо отметить, что текст не лишён стилистических неловкостей: так, в строке "их благо, судьбы, жизни их" теряется контекстуальная разница между "судьбами" и "жизнями" (забота о них вроде бы подразумевает благо, упомянутое ранее в строке, так что мы имеем дело с контекстуальной тавтологией). Также повисает строка "И чем другие нам дороже": союз "и" вроде бы не относится к заданному ранее вопросу "зачем живём на этом свете", будучи отъединён от него отдельным катреном и отдельным предложением – так что не получается увидеть эту строку как связанную с "возникшим между ними спором", что заставляет наблюдать в ней при первом чтении сравнительный контекст ("дороже, чем что?"). Вряд ли это подразумевается, так как сравнения здесь нет. Но и воспринимать вопрос "чем" как синоним к "почему" или "зачем" тоже не выходит с точки зрения чистой грамматики – сказать "зачем другие нам дороже?", "почему другие нам дороже?" (последнее, кажется, наиболее близко к сказанному Александром Куликовым) было бы, наверное, яснее и уместнее, но, видимо, в таких случаях имеет место трудная борьба метра и смысла.

Относительно самого текста – стоит отметить разнообразие пейзажного и философского планов: так, первый катрен, описательный, служит своеобразной преамбулой, подготавливая почву для повествовательной интриги и атмосферно вызывая в памяти рассказы Бунина. Также, несомненно, художественный эффект строится на символистской недоговорённости – "они" представляют собой абстрактный план увиденного лирическим героем; этих героев, по сути, и нет – герой как бы додумывает их в своей памяти, делая, возможно, свои выводы из подслушанного разговора. Риторический монолог героя здесь полифоничен, в нём сливаются услышанные голоса – и то, что привносит в них сам лирический субъект. Мы не можем точно разграничить реальность "их разговора" и происходящее в сознании нарратора. Ясно одно – увиденная картина (и, возможно, обрывок услышанного) становится импульсом для размышлений героя о том, что волнует именно его.

Если переходить к субъективным выводам и пожеланиям рецензента, то было бы интересно как раз уравновесить эти риторические вопросы некоей предметностью – в разговоре о вечном очень не хватает "вещного", он может состояться только тогда, когда "весомо, грубо, зримо" предстаёт наглядная картина реальности и эти вопросы обретают вес, теряя налёт риторичности. Координаты вечности здесь заданы с самого начала – "Был вечен мир и так же вечен": автор как бы предупреждает читателя, что не стоит ждать от философского плана текста ничего "оригинального", однако неизбежно заставляет вспомнить мандельштамовское раздражение в адрес Батюшкова: ""Который час?" – его спросили здесь. / А он ответил любопытным: "Вечность"" (в стихотворении 1912 года, ознаменовавшем его разрыв с принципами символизма, – об этом есть замечательная статья литературоведа Игоря Сухих). Вопрос "зачем живём на этом свете?", данный в лоб, не заставляет читателя подключиться к размышлениям. Однако в финале стихотворения есть интересный момент, связанный с лучшими традициями философской миниатюры: "Как, заглянув в чужую бездну, / набраться сил к своей идти". Такие строки работают как самостоятельный афоризм, способный к цитированию: здесь явно присутствует и отклик на известную фразу Ницше о заглядывании в бездну, что усиливает полемический дискурс. Пожалуй, недостатком стихотворения становится чрезмерное разнообразие этих вопросов – каждый из них толком не поставлен, но уже ведёт нас к следующему, что создаёт в тексте определённую композиционную сбивчивость.

Я вижу здесь два пути развития (которые вполне могут объединяться): первый – это движение как раз в сторону предметного ряда, преодоление риторичности "земной" стороной существования (что вполне успешно реализуется в других – отдельных – стихотворениях Александра Куликова из его книги "Соляные сады"). Второй – это как раз более неоднозначная постановка философских вопросов, избавление их от самоочевидности вроде "почему ёлка зелёная?", возможность столь остро поставить их перед читателем, что теряется всякое представление о голой риторике. Как мне кажется, это вполне удачно получилось именно в финале разбираемого текста.

См. разбираемые тексты:

Пастернаку


1

Поселку, чтобы стать деревней,
не доставало той весны,
где Фёдр Петрович* водит гребнем
по непрочесам целины.

Где тут же крутятся вороны,
как на подхвате в мастерской.
Где леса палевые кроны
еще не тронуты листвой.

Где солнце глянет из-за тучи,
как из-за шторки пассажир,
которому уже наскучил
по струнке вытянутый мир.

И хочется сойти, ей-богу,
на полустанке и пойти
своею собственной дорогой
хотя бы так – в конце пути.

* Фёдор Петрович – шутливое народное прозвище довоенного трактора "Фордзон-Путиловец" ("ФП").

2

Всю ночь искал, куда пристать, мятежный лес.
Скрипели мачты и поскрипывали снасти,
и кто-то смелый по бизани в бездну лез,
и этот кто-то молод был, красив и счастлив.

Сосновым кузовом качаясь на ветру,
охвачен дрожью от бушприта и до шканцев,
лес, где пристать ему, искал всю ночь, к утру
забыв об участи "Летучего голландца".

Как хорошо быть лесом и шуметь листвой,
а не лохмотьями обвисшей парусины
и наслаждаться пеньем птиц и синевой
и на трухлявом пне вознею муравьиной.

Снуют туда-сюда. На рухнувшем стволе,
на рыжем спиле неподобранного кряжа.
Как на разбившемся о скалы корабле
в живых оставшиеся члены экипажа.

3

Там дождь, а в комнате смеются,
и разговор нетороплив,
и чашки цокают о блюдца,
когда их ставят, чай допив.

Там ветки хлещут с разворота
по тесу вымокших оград
и ветер ухает фаготом,
а в доме тихо, в доме спят.

Ах, если б все на свете грозы,
невзгоды, хлопоты, дела
переживались под наркозом!
Какой бы страшной жизнь была.

Заснёшь – Элизиум приснится,
жизнь без тревог, жизнь без забот.
Проснешься – скрипнет половица –
и сердце в пятки упадет.

4

Все реки текут, а особенно эта,
невзрачная гостья болотистых чащ, –
ей надо пробиться к простору и свету,
где небо повсюду и ветер звенящ.

Ей надо пробиться к зеленой осоке,
к скрипучим мосткам в три-четыре доски,
с которых полощут белье, босоноги,
а в ночь на Ивана пускают венки.

К малиновым бакенам на керосине,
к песчаному берегу полукольцом,
к упругому хлопанью крыльев гусыни,
к веселой возне загорелых мальцов.

К тесовой церквушке, стоящей на горке,
заросшей репейником и лебедой,
к тому, кто стрелою летит на моторке
туда, где сливается небо с водой.

5

Ты вернулся домой, Лемюэль, ты вернулся домой.
В Ноттингемшире осень, и Шервудский лес – золотой.
Словно Робин решил все богатства раздать беднякам.
Лемюэль, милый брат, что ж печалиться по пустякам?

Что заброшено поле, стоит в запустении сад –
даже гуси, и те Бальнибарби покинуть спешат.
Что болотною тиной затянут нечищеный пруд,
что гуигнгнмов на бойню восставшие еху ведут.

Что дурак торжествует, храбёр, кровожаден и рьян.
Что у каждого чмо нож мясницкий топырит карман.
Что печально струльдбруги глядят каравану вослед –
им, бессмертным, от жизни ненужной спасения нет.

Лемюэль, надо ж было такого свалять дурака –
народиться на свет, превратившись потом в старика.
Хорошо самураям в далеком японском краю.
Сел на пятки, взял меч, кимоно распахнул – и адью.

6

Чуть свет на ранних поездах
из Переделкина в столицу.
И паровоз на всех парах
сквозь тьму, и снег, и звезды мчится.

И вот уж новая толпа
бурлит на площади вокзала.
А у него своя тропа –
редакции газет, журналов.

Заметив школьную тетрадь,
ему филфака выпускница
начнет нотации читать:
"Не грех у классиков учиться".

"Я и учусь", – вздохнув, кивнет
в предчувствии иных нотаций,
когда и жизнь окончит ход,
а травля будет продолжаться.

7

Давненько поэтов не судят
за то, что поэты они.
Шутя не ломают им судеб,
не ставят на них западни.

Не травят, как зверя в загоне,
отрезав к спасенью пути,
в азарте безумной погони
не видя, что всё позади.

А после легко, без оглядки
"толкают" прощальную речь
про то, что "был век его краткий",
про то, что "могли бы сберечь".

И далее – всё по уставу
на многие лета вперед,
когда за посмертную славу
подонок его попрекнет.

8

Неужели побеждает злоба?
И в церквушке сельской до зари
успевают в круг сойтись у гроба
вурдалаки, нежить, упыри?

И пока не пропоют вторые
и не скрипнет первая кровать,
успевает на подмогу Вия
Панночка воскресшая позвать?

Он приходит, не такой, как раньше
(лик железный, веки до земли).
У него теперь и внешность наша,
и усищи, словно у Дали.

Как по моде ставший святотатцем,
покоритель хейтерских сердец,
он в Хому не станет тыкать пальцем,
а поманит: "Подь сюды, подлец".

9

Как прежде, шарики из ваты
макая в сахарный сироп,
на елку вешали ребята,
пока не скажет взрослый: "Стоп",

такой сегодня крупный валит
снежок, зачеркивая сад,
как будто, взяв малярный валик,
Том Сойер белит всё подряд.

Как будто первый слой левкаса
кладет на доску Феофан,
вчерне всего иконостаса
в уме набрасывая план:

там будут лики деисуса,
картины скорби и любви,
и все страданья Иисуса,
и все страдания твои.

__________



На пароме


Они стояли на пароме,
о чем-то споря, как всегда.
Касаясь неба, в полудреме,
качалась медленно вода.

Был вечен мир и так же вечен
возникший между ними спор,
зачем живем на этом свете,
того не зная до сих пор.

И чем другие нам дороже,
их благо, судьбы, жизни их,
когда порой спасти не можем
своих, единственных, родных.

Как после жить нам, бесполезным,
не видя цели впереди.
Как, заглянув в чужую бездну,
набраться сил к своей идти.

• Смотрите также: Александр Куликов в "Сетевой Словесности"

© Борис Кутенков, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.