[Оглавление]




Об одном стихотворении Александра Куликова


Нас заинтересовало стихотворение "Осенняя песня" из сборника современного поэта Александра Куликова "Соляные сады", вышедшего в 2023 году в издательстве Дальневосточного федерального университета г. Владивостока. Нехитрое и даже традиционное по форме, оно даёт повод для рефлексии на разные темы: и об интертексте – давно волнующей нас проблеме реминисцентного пласта, влияния, возможности создать свой текст, опираясь на чужое, – и о поэтической "целостности". В нашем докладе о Борисе Рыжем (прочитан 8 сентября 2024 в Переделкино) нам уже приходилось писать о сложной проблеме "чужого слова": "...Поэзия Рыжего – это как раз сочетание внятного биографического лица с тонкой интертекстуальностью, погружённостью в самые разные пласты мировой культуры. Это сочетание в Рыжем до сих пор заставляет останавливаться с чувством некоторой растерянности. Даже если "вынуть" из стихотворения все интертекстуальные слои, разложить по полочкам мотивы, – всё равно остаётся та высшая надстройка неразгаданности, то надсловесное вещество, которое толком не вербализуемо, но которое только и свидетельствует о подлинности. Поэтому в настоящем докладе я только выскажу некоторые соображения, которые скорее являются подступами к теме и что-то объясняют, но не способны раскрыть загадку поэта.

Конечно, в таких случаях очень важна индивидуализация, важно то, что говорит поэт через прецедентный текст и то, для чего его использует, обращаясь с ним зачастую прихотливо, – поэтому не хотелось бы выступить в роли того исследователя, который так возмущает современного литературоведа и биографа Высоцкого Владимира Новикова (процитирую из книги "День рождения мысли": "Если верить литературоведам, то мне надо свою книгу "Высоцкий" в серии "ЖЗЛ" полностью переделывать. Потому что Высоцкий не играл в театре, не снимался в кино, не выступал с концертами... Некогда ему было всем этим заниматься. Он целые дни проводил в библиотеке и выписывал из книг цитаты, чтобы потом в качестве "интертекстов" вставлять их в свои песни и стихи. Так получается у исследователей, которые приписывают Высоцкому "отсылки" к кому ни попадя. Хотя отсылают-то они сами. И очень далеко от истины читателей отсылают.

Цитаты и реминисценции у Высоцкого, конечно, есть. Но это всегда осознанное обращение к чужому слову. И незачем искать поэту фиктивных предшественников.

"Чужое слово" – в отличие от "интертекстуальности" – это не фикция, это реальность. Эстетически значимая и подкрепленная жизнью")".


Что же сказать о "чужом слове" в стихах Куликова? Интертекстуально приведённое стихотворение скорее наследует пастернаковскому "Никого не будет в доме...", будучи, можно сказать, написанным по его канве. Это стихотворение – одно из самых известных у классика, ушедшее "в народ" благодаря фильму "Ирония судьбы", и оно вполне могло присутствовать на уровне "внутреннего" образца, даже минуя осознанную "отсылочность". Можно назвать текст Куликова палимпсестом – это вполне в традиции диалога культур. В своей книге "Самосуд неожиданной зрелости" (ОГИ, 2013) о Сергее Гандлевском эту проблему затронул филолог Артём Скворцов, очень точно обозначив свой взгляд на проблему творческого наследования: "Воздействие на любого автора литературного контекста и в синхронном, и в диахронном аспекте носит характер объективного закона искусства. Об этом говорили и сами поэты, и филологи: "Установление литературного генезиса поэта, его литературных источников, его родства и происхождения сразу выводит нас на твердую почву. На вопрос, что хотел сказать поэт, критик может не ответить, но на вопрос, откуда он пришел, отвечать обязан..." (Мандельштам 1990 (2): 188 – курсив авт.). В середине 1920-х годов под впечатлением филологических штудий Б. Эйхенбаума и других формалистов А. Ахматова проницательно заметила: "...Теперь уже так много выясняется в области взаимовлияния [sic] одного поэта на другого, того, о чем десять лет тому назад и не задумывались просто, что, конечно, не попрекать поэтов этими заимствованиями придется, а просто изменить взгляд на сущность поэтического творчества" <...> Таким образом, сущность поэтического творчества и учеными, и самими крупнейшими русскими поэтами XX века стала осознаваться в первую очередь как бесконечный культурный полилог, в котором отдельные индивидуальные голоса могут сообщить не что осмысленное только на фоне общего хора...".


Два стихотворения, классика и нашего современника, сближает словно бы фотографический, протокольный характер повествования, где на первом месте пейзаж, но очевидна его субъективизация. У Пастернака этот пейзаж пронизан надеждой на счастливое изменение (обещание будущности, связанное с женщиной), у Куликова же доминируют подспудные мотивы тревоги, где пространство также подвержено изменениям, но уже более страшным, неуловимым, не всегда зависящим от человека. В то же время пастернаковская любовная тема у Куликова "заменяется" обобщением о человеческой судьбе, философской мыслью – этот поэт пишет по-крупному, широкими мазками, чувствуя, однако, нужную меру в соотношении между "большим" и "малым". В спектре малости земного остаются и "клейстер" (этот образ скрепляющего клея для обоев немаловажен для стихотворения), и "длинные полоски", и "жук, огибающий карандаш" и как бы спасающийся от опасности. Существенно при сравнении текстов и отличие интонационное. Там, где у Пастернака появляется женщина в белом, "в чьём-то впрямь из тех материй, из которых хлопья шьют", речь идёт о зыбком, призрачном, – Куликов более конкретен в донесении мысли: он работает в философской традиции скорее Баратынского, апеллируя к выходу на общечеловеческое и как бы ища идентификации у читателя. Но делает это образно – всё-таки разбираемый текст далёк от деклараций, большое значение в нём имеют звук и образ. Подытоживая эту часть разговора, не будем спешить с выводами: текст из "Доктора Живаго" здесь, возможно, появился скорее подсознательно, став не осознанным оммажем, но межтекстовым импульсом, той музыкой, которая позволила породить собственные смыслы.

Что ещё обращает на себя внимание? Загадочна фамилия Подколёсин. Внимательные читатели русской классики уже распознали здесь иронический оттенок – для остальных скажем, что имеется в виду герой Гоголя, который сбежал в окно от неудачной женитьбы, с ним у Куликова сравнивается беспомощный лист. Но в этой эксплицитно упоминаемой фамилии проявляются и другие ассоциативные оттенки, те самые, о которых писал Юрий Тынянов как о "колеблющихся признаках значения": слышится "под колёсами" – и тут важен соседствующий с этой фамилией архетипический мотив осени как разрушения и увядания, но помещённый в индивидуальный, горько-иронический контекст. На уровне ассоциативных колебаний эти оттенки в стихотворении Куликова вообще отчётливо выражены – но они так или иначе сводятся к семантике падения, кризиса. Образ лыжника здесь амбивалентен – с одной стороны, тот, кто "с горки скатится крутой" (очевидно, ребёнок; предположим, что здесь присутствует аллюзия на советский стишок о Ленине – "когда был Ленин маленький, / с кудрявой головой, / он тоже бегал в валенках / по улице крутой"; не исключена и отсылка к песне "Вот кто-то с горочки спустился..."). С другой стороны – беспечность оборачивается падением, и в этих точках (лист, цепляющийся за карниз, лыжник...) стихотворение становится целостным, предстаёт перед нами во всём спектре образных перекличек. Сама детская считалочка, положенная в основу стихотворения, – "камень, ножницы, бумага", – то, что говорит о жребии и непредсказуемости человеческой судьбы. Усиленное цепляние за жизнь и возможность упасть, конфликт между разумным человеческим выбором (там, где можно стать лыжником и двигаться вперёд) и фатумом (опасностью сорваться), – стихотворение Александра Куликова движется между точками смыслового напряжения, не предоставляя внятных ответов (как не нужно их в искусстве вообще: "литература не лекарство, она сама боль", по точной формуле Чехова), но заостряя вопросы.

В точке этого жизненного выбора соприкасаются наречия "бумажно" и "булыжно" – паронимическая аттракция здесь значима, так как позволяет установить взаимоотношения между словами, которые близки по звуку, но становятся контекстуальными антонимами. Куликов помнит, что стихотворение, помимо всего прочего, – искусство контрапункта. "Булыжно" – слово с более определённым смыслом, чем "бумажно", оно свидетельствует об ударе, неожиданном и резком присутствии фатума; "бумажно" – более размытое. Образ бумаги в стихотворении вообще многозначен. Снег лежит "бумажно" – в слове неявно присутствует всё та же недвижность, колебание, ожидание жребия (можно увидеть, как подбираемые нами слова в качестве контекстуальных синонимов образуют единство звукового ряда). С другой стороны, бумага – это ожидание чистого листа, и здесь вновь заметно соответствие логически заявленному вектору стихотворения: неясно, что будет, к чему приведёт очередной виток судьбы, то есть не исключено всё то же "булыжно". При этом, что значимо, в определённой точке образ буквализируется: "режем длинные полоски" – здесь стихотворение выходит из абстракции, заявляется чувство меры между конкретикой речевого жеста и символическим планом.

Молитвенный финал стихотворения отчётливо говорит нам о границах этики – и оставляет какую-то надежду. Если у Пастернака в двери входит будущность, то у Куликова – фатум: но в то же время заметны гуманистические предпосылки, предоставляющие человеку право не просто совершить свободный выбор, но – принять волю Провидения. Возможно, сейчас, в очередную эпоху перемен, именно такой посыл особенно утешает, делает стихотворение фактом не только эстетическим.





© Борис Кутенков, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.

Книга отзывов
Версия для широкого дисплея
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]