[Оглавление]


[...читать полную версию...]

Словесность: Романы: Василий Логинов: ШАГОВАЯ УЛИЦА


Часть 3

СМЫКАНИЕ ОМЕГИ

1

В огромном круглом зале без окон и дверей кипела работа. Гулким эхом от гладкой каменной стены отражались звуки ударов по железу.

В зале находилось нечто, сходное с металлическим яйцом в два человеческих роста, стоящим на остром конце. К гигантскому яйцу была прикреплена длинная ажурная штанга. Строго параллельно полу она тянулась в центр зала к мощному электрическому мотору, который словно присосался гигантским черным жуком к ее свободному концу.

Многочисленные работники в желтых одеждах суетливо вбивали костыли, обвязывали тяжелые стальные цепи, расплетали жгуты проводов, паяли и лудили. Во многих местах громадного зала периодически вспыхивали яркие белые огоньки, и змеились сизые дымки.

Сторонний наблюдатель мог бы разделить всех работающих в зале на две категории.

Одетые в цыпленочного цвета комбинезоны, неопределяемого пола, высокие, мохнатые золотистой шерстью, сухопарые существа с длинными руками о двух локтях и вытаращенными глазами, выполняли наиболее ответственные работы и составляли первую группу.

А во вторую входили низкорослые, вертлявые, чем-то напоминающие избалованных детей, большеголовые и большеротые, писклявые создания, чьи асфальтового цвета, лоснящиеся животы были сходны с переполненными жидкостью бурдюками, перевязанными внизу полоской грязно-желтой материи.

На долю большеротых приходились только подсобные работы, такие как перенос необходимых материалов, доставка инструментов, разметка мест для костылей и сверления отверстий, разжигание огня.

Издали вся картина очень напоминала копошение бессчетного количества только что вылупившихся черных головастиков (большеголовые работники) и дерганые перескоки желтых водомерок (двулоктевые создания) на весеннем пруду.

Тот же гипотетический наблюдатель, который, конечно же, никак не мог на самом деле присутствовать в сверхсекретном зале, отметил бы, что первое впечатление хаотичности и бессистемности происходящего абсолютно неверно.

Весь процесс был отлажен и четко организован.

Источником властной управляющей силы, пронизывающей все странное производство, был сударь-господин в чесучовом пальто, стоявший на сваренном из стальных листов и прутьев постаменте рядом с блестящим куполом желтоватого яйца. Перед собой он держал похожий на микрокалькулятор, увенчанный узким экраном, плоский прибор и зеленым с проседью, длинным ногтем аккуратно нажимал кнопки.

- Ваша Пуэрперальная Минус Шестая Позиция, старший лембой Катастрофный по вызову прибыл!

Один из одетых в комбинезоны рабочих поднялся по лесенке на постамент, остановился на почтительном расстоянии от сударя-господина и приложил к виску шестипалую кисть. При этом двулоктевая рука его образовала почти равностороннюю трапецию.

- Докладывай, Катастрофный, какова оперативная обстановка? - Начальник в чесучовом опустил прибор и внимательно посмотрел на лембоя.

- В настоящее время основные работы по монтажу Центрифуги выполнены. План-задание реализован на две трети. Осталось... - и Катастрофный принялся нудно перечислять замысловатые технологические операции.

- Та-ак. Медленно, значит, идет сборка. Говори, Катастрофный, как ускорить? - прервал его сударь-господин.

- Ваша Пуэрперальность, кикимор не хватает. Контингент полностью задействован, а новых поступлений нет. Лембоям самим за магнием приходится бегать. А материалец только на велотреке Сюповия и остался. Далеко, и время уходит.

Голос прораба дрожал.

- Ну, это не проблема. Согласно свежему донесению Глаз Босха, Радужный Валет покидает окрестности. Да и антикикиморная машинка теперь вот где! Ха-ха-ха! - Сударь-господин одной рукой потряс прибором, а другой похлопал по карману пальто.

- В начале следующей недели прибегут свеженькие кикиморы, тогда не зевай! И не забудь обыскать каждую! Обязательно задействуй Механического Пимена... Я точно знаю, что формула должна быть у одной из кикимор. Если, конечно, Радужный Валет не вмешался... Но, будем надеяться, и в этом случае Механический Пимен поможет... Говори, еще чего не хватает?

- Ваша Минус Шестая Позиция, магниевую сварочку бы на кислородную заменить, а? Она поэффективней будет, вот дело и побыстрей пойдет. - Видя, что начальник благодушествует, Катастрофный осмелел.

- Что-о-о? - Глава стройки вдруг так закричал, что ближайшие к собеседникам рабочие на секунду даже прервали свои занятия.

- Саботаж задумал? На закройку для омегаплана захотел? В галстуки? Э-ээ, нет, так легко не отделаешься! Я тебя сначала в минус первую позицию переставлю. В кикиморах скрипеть будешь! Ты у меня живо со своей минус третьей расстанешься! Первому дыхалку запечатаю, но разорваться не дам! А обратно в лембои, и тогда на закройку!

- Не губите, ваша Пуэрперальность! Я как лучше хотел, для ускорения всей работы! - бухнувшись на колени, захныкал лембой.

- Ишь чего удумал: магний-металл на кислород-газ менять! Дур-рак! - Сударь-господин немного успокоился.

- Я ж тебе шестьсот шестьдесят шесть раз объяснял, что третьим условием нибелунгов, при наличии формулы и особого происхождения белокурой девушки с мушкой на левой щеке, является металл металлическое соединение Центрифуги. Никаких газов! Нибелунги всегда в сфере Металла обретались. Самый ответственный этап наступил, а ты, безмозглый, сорвать постройку мог - кислород подсовываешь! Пшел вон!

Катастрофный быстро скатился по лестнице, чуть не задев внизу похожую на кокон с иллюминаторами капсулу, укрепленную рядом с постаментом, и растворился среди рабочих.


2

Странноватый дед, называвший себя Бобом Хайтом, докурил сигарету до фильтра, выкинул окурок и продолжил рассказ о директоре Имбецилия.

- Ага, ага. Он самый. Александр Соколов. Или, как многие его называют, Седой. Мы с ним вместе в либрии познакомились. Он редкое издание Сухомлинского тогда искал, а я так, все подряд просеивал. Ну и разговорились. Звездный знак у него оказался тот же... Близнецы... Душевный человек. Энциклопедист и подвижник. Кандидат военных наук, потомственный военный, сам в чине полковника логической службы, а всю жизнь на Шаговой посвятил убогим детям... - Боб Хайт докурил сигарету до фильтра и выкинул окурок.

Потом он откашлялся, закрывая рот рукой, и, пододвинувшись вплотную к Дезидерию и Громоздкому, полностью заслонил спиной рыбу Св. Христофора, сверкающую в Глазах Босха.

Дезидерий посмотрел назад, и ему показалось, что восковое ухо Св. Иеронима налилось розовым. Но цвет этот был какой-то неестественный, с противным ярко-малиновым отливом.

Дезидерий быстро зажмурил и открыл глаза: "Вроде все нормально. Наверное, оптический обман, игра люминесцентных ламп".

- Так вот, приходит на работу ко мне как-то поздним вечером Седой, - продолжал пропитавшийся полынным запахом дед, - и начинает рассказывать про своих учеников, которых тогда всего-то с пяток было. Один из них... Как же его звали? То ли Акатов, то ли Акатышев... А может Нимфей Альба? Не помню... Ну, ладно. Ученик тот стихи написал. Про Ледовый Цеппелин. Что, мол, появится какой-то нехороший "пуэрперальный" человек, найдет и раскрутит этот самый Цеппелин наоборот, и тогда вся жизнь изменится. И, представляете, неполноценный слюнокап и в размер попал, и срифмовал! Соколов сначала долго восторгался, а потом мне стихи те прочитал. На улице ветрено и сыро, а в каптерке у меня электрическая плитка яркой спиралью тогда потрескивала. Уютно, сухо и тепло, больничной дезинфекцией только попахивает, но привыкаешь быстро, и глуховатый Соколовский голос: "когда Луна Земле мигает в вечернюю пору спросонья, света пунктиром зияет улица тихого счастья..." Романтика... Всего-то текста я, конечно, не помню, но еще такой отрывочек запал: "...тра-та-та, та-та, белый ветер дует в спину, тара-ра, та-та, бликом сверху рвется нож; он стоит предвечным клином, там-парам, в рамке ночи красный вздох, трам-та-там..." Саша читает по памяти, а у меня, как молния сверкнула в голове, и слова из найденного в либрии томика отчетливо перед глазами проступили: "Если догадливый человек выстрижет у кикиморы волосы на темени крестообразно, она навсегда остается ребенком и продолжает обычный рост дитяти. Непропорциональность форм, кривизна отдельных органов, косоглазие, немота, заикание, слюнотечение, скудная память и ум - вот неизбежные недостатки бывшей кикиморы, которая с возрастом совершенно забывает о своей давней жизни". Приметы-то, приметы! Ведь полностью совпадают с теми детьми, которыми Седой занимается. Я сразу же рассказывать, а он сначала, как и вы, не поверил. "Докажи, - говорит, - уважаемый Боб Хайт, свою рабочую гипотезу, что умственно отсталые дети - это бывшие кикиморы".

- Дурдом какой-то. Катышки-окатышки со стихами. Нимфеи, кикиморы, дебилы-имбецилы, слюна рекой, сдвинутый мозгоклюй в тапочках...

Громоздкий размял затекшие ноги.

- Слышь, Дезидерий, чего мы это все слушаем? Может, рассосемся, а? Посыпали-ка по домам, а? Мне еще смычок канифолить.

- Подожди, Громоздкий. Интересно, чем закончится.

Дезидерию почему-то был очень симпатичен полынный старик, который и рассказывал, в общем-то, очень занимательно, и почему-то напомнил его собственного деда.

- Давай дослушаем.

- Послушайте, послушайте. Немного уж осталось. - Боб Хайт погладил бороду, и чуть слышно пробурчал сквозь ладонь: "Радужному Валету приятственно делиться - будущим рыцарям толкование сгодится".

- В общем, купил я в парикмахерской у Сюповия ручную машинку для стрижки. Дождались мы с Соколовым ночи третьего лунного дня и отправились за гаражи напротив Моргалия. Для оберега полынью натерлись, и карманы набили - это я тоже из той книги взял. Сели на старую трубу, к бетонной стене прислонились, сидим, ждем. Напротив куст сирени отцветшей. Ветерок шевелит ветки, успокаивает. Долго так сидели... Седой нетерпеливым оказался, - ругался, что, мол, зря все, глупости и пустое времяпровождение, но потом засыпать стал, приумолк. Где-то часа через два, смотрю, вроде как одна отцветшая кисточка сирени толстеть начинает. Протер глаза и внимательней приглядываюсь. И вправду - словно растение изнутри соком накачивают: поникший кончик кисти набухает, перемычка образуется, тельце отделяется, тоже растет, выступы по краям вылезают. Ба, в лунном свете уже человекообразная фигурка! Странная такая, пузатенькая, ручки тонюсенькие, кривенькие, башка большая к земле весь куст клонит. Я Седого в бок ткнул: смотри, мол, что делается. А фигурка уже с куста спрыгнула и к нам шасть! И голоском скворчит: "Полынь или петрушка?" Слышу, Седой хрипит: "пе-етрушка"... Потом оправдывался, что как бы приманить кикимору хотел, а я думаю - просто спросонья слова перепутал... Ну, она сразу к нему на колени прыг и пищит: "ты мой, душка!" Но носом зашмыгала, замешкалась, видно, полынный запах почувствовала. А с меня оцепенение враз спало, я ее, чуфырлу, за шею цапнул и машинкой вдоль затылка в два приклада крест накрест жидкие волосенки выстриг. Задергалась, тельце внутренним светом засверкало, засеребрилось ярко так, даже глаза закрыть пришлось, а когда открыл, то на коленях у напарника мальчонка лет семи сидел. Я парнишке в лицо фонариком посветил: язык наружу вываливается, лыбется по-дурацки, зуба переднего нет. Из носа течет, и слюна из уголка рта вожжой тянется по подбородку, а кулачок ко рту тянет - кусочек пергамента с выпуклыми синюшными значками сжимает. Еле отняли. Не хотел, бедолага, расставаться, мычал и плакал, словно ценность какая. Человеком сделался, а речь-то потерял... Соколов Витей Пляскиным парнишку назвал и в интернат к себе определил. Первенец он у нас был. Потом еще штук пятнадцать таким же образом обработали. Ловкость и сноровку приобрели...

- Неужели все, которые в Полуактовом живут и учатся, бывшие кикиморы из района Шаговой? - Рассказ Боба Хайта был настолько занимателен, что даже скептик Громоздкий заинтересовался.

- Нет, конечно, не все. - Дед глубоко вздохнул и поднялся, придерживая баян.

- Но процентов семьдесят - наши. И вот, что я вам, ребятки, еще скажу. За последние два года количество кикимор увеличилось. Двух поймаем, а четыре убегут в сторону Самолетки. И так каждый раз! На кустах сразу по несколько штук вырастает - попробуй, угонись! Соколов говорит, что упущенные кикиморы в подземелье Самолетки прячутся. Хорошо, если только магний там жгут и греются белым пламенем... Да, уж... То ли мы с напарником постарели, то ли что-то в ауре здешних мест изменилось, но не справляемся... А вчера пропажу обнаружил. Стригущая машинка исчезла. Вот ведь вопрос вопросов: кому она могла понадобиться? А?

И в этот момент подсветка Глаз Босха мигнула и потухла.

Лишь желтые шары уличных фонарей, протянувшихся редкими висячими бусами над проезжей частью, освещали Шаговую улицу.

Сгусток надвигающейся ночи тенью придорожных кустов полностью скрыл стоявшего рядом с ребятами Боба Хайта, и Дезидерий с Громоздким услышали из темноты: "йокнутый зверек по горбатого третьей лопатке, трамвайным гвоздем извлеченной керосинным вошебойником, обозначит вторую встречу".

Когда через несколько секунд электрическое питание в витринах дома Семь-Девять восстановилось, и в Глазах Босха опять засветились люминесцентные лампы, то рядом с приятелями уже никого не было, а издалека доносились слабые баянные переливы и обрывки песни: "скажи мне, Ра-адуги Валет, скажи, бро-одяга: какое будет вскрыто га-ало?... бро-одяга в переплете тем - пристанище туманного Ва-алета, и тем не будет ма-ало ... бро-одяга с близнецом - па-астельное слияние по цве-ету..."


3

После окончания Суриковского института Мотляр устроился в художественный комбинат и, в соответствии с заказами, мастерил маслом портреты известных деятелей науки и искусства. Да-да, именно мастерил, потому что такая работа была скорее сродни ремеслу, чем искусству.

Накануне вечером Мотляр засиделся допоздна, заканчивая бакенбарды Николая Ивановича Пирогова. Намечался юбилей знаменитого хирурга и анатома, и надо было срочно сдать работу для дома культуры сотрудников больницы Крестокрасные Дебри.

Бакенбарды получились отменные - волосок к волоску, несмотря на то, что срисовывались с репродукции из старого учебника.

Удовлетворенный сделанным, Мотляр не поехал домой, было уже далеко за полночь, а устроился спать здесь же, в своей мастерской, расположенной в стеклянной пристройке на крыше дома Семь-Девять.

Предположение о том, что сон будет крепкий и долгий, как и всегда после интенсивной работы, не оправдалось. Почти всю недолгую ночь под Мотляром скрипели пружины старого диванчика - художник слишком часто переворачивался с боку на бок, безуспешно пытаясь заснуть.

В те короткие минуты сна, которые удалось буквально урвать, ему почему-то мерещились бесконечные поля с торчащими тут и там среди редких кустиков полыни разнокалиберными рубиновыми мордочками морских свинок, которые быстро-быстро шевелили носиками и пытались втянуть вместе с густым нездешним воздухом и портреты, созданные им за несколько лет работы, и даже его собственное, художника Мотляра, тело, сухим осенним листом вместе с холстами планировавшее над ирреальными просторами тех полей.

Он просыпался несчетное количество раз, пальцами отдирал ветхую простыню, приклеившуюся к покрытой холодным потом спине, и безуспешно пытался понять: почему же ему снятся красные морские свинки?

"Зря я вчера не закрыл окно. Наверное, меня просквозило", - с такими мыслями Мотляр встал очень рано, сварил крепкий кофе и перед первым глотком положил в рот таблетку аспирина.

С чашкой в руке он подошел к подрамнику и откинул ткань, укрывавшую холст.

- Ой! - рука портретиста дрогнула, и горячий кофе плеснул на голые ноги.

На холсте, вместо изображения Пирогова, уже почти родного и дорогого Николая Ивановича, всем известного бакенбардистого медика, красовался рыжий карлик с кованым сундучком.

Мотляр поставил чашку, взял шпатель и, сдирая еще не просохшую краску, провел жирную черту над головой карлика.

Карлик вздрогнул, схватился рукой за черту, как за гимнастическую перекладину, размахнулся сундучком, как противовесом, и выпрыгнул из картины на пол студии.

- Похоже на белую горячку. А ведь три года не пил. Неужели кодирование уже закончилось? - Мотляр судорожно сглотнул, наклонился и поскреб облитую кофе ногу.

- Еще не хватало, чтобы этот глюк заговорил.

И тут же рыжий человечек, так споро вылезший из картины, действительно заговорил.

- Что ж ты думаешь, я безгласен? Отнюдь нет. Разреши представиться. Мое имя на твоем языке созвучно следующему словосочетанию: Карлик Юрик Керосинин. - Гость поставил сундучок и принялся растирать поясницу.

- Так и называй меня впредь.

- Да, это, конечно, мне много что говорит! - Было непохоже, что карлик плод фантазии и расстроенного посталкогольного воображения - уж очень естественно он себя вел.

Художник пододвинул ногой трехногую табуретку и присел.

- Погоди, дай мне немного прийти в себя. Путь-то нелегкий был. - Карлик Юрик согнулся, потом быстро разогнулся и сел на свой сундучок.

Мотляр принялся разглядывать гостя.

Ростом Керосинин был около метра, а одет в красное трико с золотой расшивкой и фиолетовую курточку, отороченную беличьим мехом. Большую голову украшала копна кучерявых огненно-рыжих волос. Серые глаза под выступающими надбровными дугами, плавно переходящими в мужественные скулы, казалось, составляли единое целое с широким и плоским, утиным носом, раскладывавшимся шатром носогубной складки надо ртом. Подбородок делился на две части глубокой вертикальной бороздой.

В общем, гость очень походил на рыжеволосого, умудренного опытом и закаленного в боях, но миниатюрного викинга.

Художнику вдруг захотелось сидеть сейчас не в душной и пыльной, утренней мастерской, а где-нибудь на опушке дремучего леса, около в сумерках догорающего костра, рядом с большим деревом и слушать неспешные рассказы о рыцарях, дамах и королях.

- Дело в том, что я, как первосущность, родом из древнего рода нибелунгов, - немного отдохнув, начал рассказывать Карлик Юрик Керосинин, а Мотляр подумал: "Интуиция-то меня не подвела - нибелунги, сражения, мечи и латы, " и стал внимательно слушать.

- Давным-давно наше племя было многочисленно и владело множеством секретов бытия. А основным нашим занятием была добыча золота. Священного золота... И в этот металл мы вкладывали всю нашу мудрость.

- Как это "вкладывали в металл"? Не понимаю. - Мотляр отхлебнул кофе, а карлик покосился на чашку, вздохнул и продолжил.

- Ну, видишь ли, кроме материального мира существует еще мир творческий, где много значит симметрия стихий добра и зла. Они ведь распределены строго в соответствии с симметричной конструкцией сфер. И конструкция такова: Огонь-Вода-Земля-Металл-Дерево. Конечно, названия эти лишь относительно определяют сущность каждой из сфер. Огонь - игристость и искрометность. Вода - плавность процесса. Металл - желанная жесткость. Дерево - стройность силовых струй. В каждой из сфер есть своя доля положительного и отрицательного, но в целом они уравновешивают друг друга... Впрочем, ты-то, как художник, это знаешь, или хотя бы интуитивно чувствуешь.

С почти механическим щелканьем карлик поскреб в глубине своей густой шевелюры.

- Понятно. Вода тушит огонь, металл рубит дерево. А Земля?

Мотляр встал и задернул шторы - солнце уже поднялось над шпилем Ристалия, и яркие лучики разметили множество прямых тропок в пыльном воздухе студии. Переливчатая игра образовавшихся световых спиц отвлекала и мешала художнику слушать гостя.

- Земля есть организующее начало, центр симметрии. - Карлик Юрик Керосинин почесал пятерней затылок.

- Ведь Земля... Слушай, а у тебя не будет грамм двести керосина?


4

Пасмурным июньским днем Витя Пляскин бесцельно брел по безлюдному Полуактовому переулку.

Очень мелкие, совсем нечувствительные для кожи лица, капли дождя покрывали также прозрачными пупырышками несмачиваемую ткань темно-синей курточки, пошитой из купола старого солнцезащитного зонтика на уроке труда.

Курточка была мала, и голые Витины запястья сверкали розовыми несъемными браслетами, когда при каждом шаге длинные руки сами собой выписывали в воздухе дрожащие конуса...

"Вместо Седого теперь назначат нового директора...

Соколов был хороший.
Добрый и ласковый.
Теплый и уютный.
Особенно по понедельникам, когда после домашнего воскресного отдыха не пах полынью...
Зачем, ну, зачем, Седой раскладывал в интернате метелки этой противной травы?
Везде.
Везде.
Пыльные пересохшие стебли в углах всех комнат, между оконными рамами и на подоконниках, и даже в спортзале под матами...
Седой говорил, что для здоровья, и от паразитов очень помогает...
Такой ботаник-травник и любитель гербариев лучше бы разбросал разные сушеные цветочки.
А для запаха бы добавил петрушку.
Совсем не горькую...
Симпатичненькую петрушечку...
Но все равно с ним было очень, очень хорошо...
Правда!?..."

Соколов-Седой часто разговаривал с учениками. Немногие из умственно отсталых детей могли членораздельно и связно отвечать ему, беседы скорее напоминали монологи, но все ребята чувствовали, как при звуках голоса пожилого директора какие-то невидимые разноцветные ниточки начинают кружиться вокруг.

По мере продолжения разговора, ниточки переплетались, стягивались, и, в конце концов, тело ученика оказывалось сначала укутано, а потом спеленато теплой, нежной тканью.

Все проблемы и неприятности оказывались за пределами разноцветной, переливчато-радужной оболочки, и подопечные директора Имбецилия, обретя недостающую уверенность в своих силах, шаркая ногами в войлочных тапочках, уходили спокойные и умиротворенные...

"А какой еще будет новый директор?

Присланный страшным Отделочным Отделом...
А Седого уже никогда не будет рядом...
Уберут из вестибюля большие фанерные ящики со сменными тапочками на тесемках...
По праздникам отменят утренники с танцами под баян бородатого Бобика Хайтика...
Бобик Хайтик тоже хороший.
Он как половинка Седого.
Он лучший друг директора.
Или они вместе один друг из двух половинок?
Правда!?...
Утренники тоже хорошие...
На утреннике можно придумывать свой собственный танец.
Витюшин танец всегда был самый лучший.
И название хорошее.
Правда!?...
Танец Седого Кенгуру с Торчащим из Сумки Живота Гнутым Клювом Птицы Киви.
Или Кыви?..."

Витя Пляскин остановился.

Полуактовый переулок вывел ученика на небольшую, мощеную белым камнем площадь.

Сквозь катарактную пелену моросящего дождя Витя разглядел, что справа, темным зевом, обрамленным зарослями кустов, начинался другой переулок.

В левом дальнем углу почти квадратной площади располагалась полукруглая, ракушкообразная постройка, с запертыми железными дверями и матерчатой лентой-лозунгом под самой крышей.

Лозунг был стар и мокр, и, кроме большой белесой буквы, напоминающей одновременно и "К", и "Ч", ничего разобрать не представлялось возможным.

Большая сидящая скульптура из дерева занимала центр площади.

Прямо на Витю, были обращены ее слишком искусственные в отсутствие радужки, черные-пречерные зрачки безрадостных глаз.

Две бездонные точечные ямки на огромных белоснежных белках навыкате.

Левая рука изваяния опиралась на колено, а согнутая в двух локтях правая указательным пальцем касалась щеки...

А в это время глубоко под изваянием, в небольшой круглой комнатке лембой Катастрофный взялся за ручки старого перископа.

Рядом стоял лембой Ишача.

На щеке у Ишачи пламенело фосфоресцирующее оранжевое пятно в форме продолговатого яйца, а на шее висел кожаный мешочек.

В руках он сжимал большой микрофон и точеный деревянный пульт дистанционного управления с единственной красной кнопкой.

Перекрученные пружинки приборных проводов протянулись паутинками в полумраке помещения - их пересекающиеся пучки прятались в подвешенном к потолку полипе перископа.

- Ага, Ишача, вижу! Есть еще одна! По походке - явно бывшая минус первая. Давай-ка попробуем! - Катастрофный взял микрофон у Ишачи и дал отмашку рукой.

- Запускай Пимена!

Ишача нажал красную кнопку, а Катастрофный поднес ко рту микрофон...

Наверху, в постаменте статуи, что-то щелкнуло, со скрипом сомкнулись и разомкнулись веки гигантских очей, выпуклые белки изваяния запульсировали.

Набухшая от дождевой воды, деревянная рука с длинным указательным пальцем разогнулась и начала тянуться в сторону застывшего Вити Пляскина.

- Го-во-ри, быв-шая ми-нус пер-вая пози-ция, ку-да дела пер-га-мент?

По площади реверберацией растекся растянутый рык.

- Где сек-ретик с фор-мулой?

Казалось, что рычит каждый камень на мостовой, и под этот рык немой ученик Имбецилия вдруг почувствовал, что вот-вот заговорит.

И Витя Пляскин, уже начавший превращаться в Кикпляскина и возвращаться в минус первую позицию, как со стороны, услышал тонкий собственный голосок: "Бобик Хайтик и Седой сделали секретик во дворе Моргалия под левым корнем старого конского каштана, рядом с разветвлением".


5

- Керосина? Зачем тебе керосин?

Неожиданная просьба Карлика Юрика застала врасплох художника Мотляра. В ней не было ничего романтического.

- Каждый раз, попадая в ваш мир, я подвергаюсь страшной атаке вшей.

Карлик зачесался обеими руками.

- Вот уж, казалось бы, материализуешься в гигиенически чистом месте, а все равно через несколько минут эти чесуны появляются. Откуда только берутся! Хоть они сейчас примерно вдвое меньше по размеру, чем во времена нашего расцвета, но числом побольше их стало. И, все как одна, сразу на меня залезают! И кусают! Кошмар какой-то!

Мотляр вспомнил, что недавно прочитал нечто очень занимательное в одном журнале. Там весьма серьезно утверждалось, что по своему поведению вошь - одно из наидостойнейших и сверхразборчивых животных, поскольку нападает в первую очередь на людей благородных, честных и добрых.

В средневековой Швеции тонкий вкус вши даже использовали при выборе бургомистра. Сажали претендентов полукругом, в центре выпускали насекомое, и внимательно следили, к кому же оно поползет? Счастливцу впоследствии отдавали предпочтение. За долгие годы маленькая кровопийца никогда не ошибалась - все бургомистры, избранные таким странным способом, показали себя только с лучшей стороны.

Гость художника, безусловно, не походил на бургомистра, но и злое начало в нем явно отсутствовало. Несмотря на диспропорцию в воинственных чертах лица, карлик не производил отталкивающего впечатления, а, наоборот, располагал к себе.

- Керосин я в мастерской не держу. Есть скипидар и растворитель. Хочешь?

- Ох, давай скипидар, только точно двести грамм, - почти простонал уже безостановочно чешущийся карлик.

Мотляр достал со стеллажа бутылку, распечатал и, не найдя мерной посудины, налил пахучую живицу в граненый стакан, тютелька в тютельку двести грамм, с намерением потом перелить в какой-нибудь пузырек, более подходящий для необходимого гостю, как думал художник, наружного применения.

Но Мотляр замешкался, а маленький суровый мужчина стремительно подскочил к столу и залпом опорожнил стакан.

- Ну, ничего себе! Ты и керосин так же хлещешь? - спросил ошеломленный хозяин.

Карлик Юрик утвердительно кивнул.

- Это самый эффективный способ избавиться от назойливых насекомых. Мы, нибелунги, отличаемся очень большой скоростью обмена веществ. Скипидар, а лучше керосин, моментально оказывается в крови, проникает изнутри к основаниям волосков, на которых держатся вши, и они бегут, не выдержав запаха.

Рыжий гость перестал чесаться. Теперь он задумчиво вращал глазами, словно прислушиваясь к быстрой циркуляции внутренних соков своего необычного организма.

Очень скоро недолгая задумчивость была прервана еще одной прозаической просьбой.

Гость попросил хлебушка.

Закусив кусочком бородинского, с которого предварительно обтряс весь тмин, Карлик Юрик, теперь уже без сомнения - Керосинин, продолжил свой монолог.

- Так вот, возвращаясь к мудрости в металле. Нибелунги добывали не просто золото. Дракон Фафни был смертельно ранен в бою с Зигфридом. Истекая кровью, он все-таки смог немного пролететь. А капли его волшебной крови падали на землю и впитывались почвой... Впоследствии из них образовались слитки драгоценного металла, способного аккумулировать творческую энергию... Вот его-то мы и добывали. Потом, для пробы свойств, из небольшой части волшебного золота было отлито знаменитое кольцо...

- Так это все была правда? Они существовали? Зигфрид, Фафни, кольцо нибелунгов и золото Рейна? - удивился Мотляр и задал вопрос, который интересовал его с тех самых пор, когда он впервые в семнадцатилетнем возрасте прочитал саги.

- А валькирии тоже были? Вот бы увидеть хоть одну!

В свое время художник начал пить именно из-за валькирий.

Несколько лет подряд он пытался нарисовать деву-воительницу. Пробовал разные техники: и офорт, и гравюру, и свинцовый карандаш, и пастель, и масло, и даже ненавистную еще со студенческих лет акварель, но удовлетворяющего собственный вкус варианта так и не создал.

Необходима была истинная, неподдельная валькирия.

Чужие протообразы и суррогаты творческой фантазии не годились - слишком высока была планка, намеченная для себя Мотляром.

Только настоящая натура, как казалось портретисту, могла бы помочь.

Но, конечно же, натуру взять было неоткуда.

Наступил кризис, мир распался на множество несопоставимых кусков, в каждом из которых Мотляр тщетно искал деву-воительницу.

Справляться же с давлением каждого жизненного осколка, в конце концов, без дополнительной энергии стало очень трудно, и он жестоко запил на несколько лет.

А что было делать? Лишь туманная алкогольная завеса могла закрыть мозаичный мир, такой пустой без валькирий...

Потом художник долго лечился методом кодирования и вроде бы забылся. Да и временная соразмеренность жизни, обусловленная работой в комбинате, приглушила желание нарисовать истинную валькирию.

Но вот: странный визит непонятного карлика - разговор о сагах, - Мотляр почувствовал, как его опять охватывает полузабытая страсть к недоступной цели и сопутствующая ей вселенская тоска...

- Не торопись. До валькирий мы с тобой еще доберемся... Голова что-то побаливает. Все-таки скипидар пожестче будет, чем старый добрый керосин... - Карлик Юрик потер виски.

- Знаешь, Мотляр, самый лучший керосин я пил у братьев Райт в американском городке Дейтон. Тогда, в 1903 году, они готовили к запуску первый самолет с двигателем внутреннего сгорания и испытывали разные типы горючего. Я как раз у них в мастерской материализовался из чертежа... Эх, какой очистки керосин был у них! Прелесть! Ни головной боли, ни ломоты в суставах! И ровно через пятнадцать секунд ни одной вши, я время засекал!... Братья Райт славные ребята оказались, а сестра их такая стерва! Приняла меня за древнего индейского духа и весь бок чечевичной похлебкой ошпарила!

- При чем здесь братья Райт? Что ты там делал? - Художника немного раздражало постоянное отвлечение рассказчика на сопутствующие темы.

- Оберегал я, понимаешь? Оберегал потомков валькирий! Ничего бы братья Райт не придумали, если бы родословная их семьи не восходила к способной летать Брунхильде! - Юрик наклонился, обхватил обеими руками голову и стал раскачиваться.

- Как мне все надоело! Тысячелетия подряд встревать в жизнь людей! Удивлять и пугать их, наталкиваться на полное непонимание, тупость и серость! Испытывать невыносимые вечные чесоточные муки! Ведь керосин всего-то ничего тому назад появился, гораздо позже насекомых... Эх, если бы не долг перед Совокупным Бо всех нибелунгов...

Глядя на собеседника, Мотляр почувствовал, что раздражение сменяется жалостью к несчастному маленькому мужчинке, выполнявшему, очевидно, какую-то нужную и ответственную работу.

Ведь не глюк! Ведь не зря же он появился здесь! Опять же, про валькирий много знает...

Художник решил чем-нибудь подбодрить гостя.

- Слушай, достанем авиационный керосин. Сверхчистый, для военных самолетов. Я генерала из авиачасти рисовал, он не откажет. У меня есть полулитровая фляжка, нальем туда, будешь все время с собой носить. Гляди, вон она стоит за коробкой с красками. Пока фляжка пустая, но сегодня завтра ее наполним первоклассным керосином. Чуть что - приложишься - буль-буль - и горя нет!

- Правда-правда? - Карлик Юрик Керосинин положил руки на колени, поднял голову и часто-часто заморгал.

- Конечно. Ты лучше успокойся и расскажи все по порядку.

- Добрейшей ты души человек, Мотляр! Авиационный керосин - это вещь! - Карлик достал кусок ветхой клетчатой шотландки и вытер лицо.

Затем, привстав, он открыл сундучок и аккуратно вынул оттуда двурогий золотой шлем.

После того, как головной убор плотно охватил рыжую шевелюру, сходство гостя с миниатюрным викингом увеличилось.

- Да, Мотляр, все было в стародавние времена... Зигфрид сражался с Фафни, Брунхильда спорила с Кримхильдой, в тенистых лесах можно было встретить праздных эльфов, в пещерах и рудниках нибелунги совершенствовали мастерство... Позже люди приукрасили истинные события вымышленными деталями, добавили кое-что от себя, и появились саги. Эх, саги, саги! Сколько в вас пустой породы, сколько шлаков неправды!... Я не буду вдаваться в подробности, важно лишь то, что после неудачного опыта с волшебным кольцом основная часть золота Фафни не исчезла в водах могучего Рейна. Досужие домыслы, плод человеческой фантазии, сказки, воспетые поэтами! На самом деле нибелунги в строжайшей тайне переправили драгоценные слитки на северо-восток, в глухие озерные края. Там, на лесистом острове, из него был отлит Ледовый Цеппелин, составлена мудрая формула, облеченная Главным Мастером Йоком в простые слова, и наложено заклятие.

- Цеппелин? Дирижабль, что ли?

- Ха-ха-ха! Да, это опять очередное языковое совпадение! Как с моим именем... Хотя, с виду он и вправду отдаленно напоминает небольшой дирижабль, или, скорее, большое яйцо, которое стоит на остром конце. Холодное на ощупь, потому что поглощает... Видишь ли, Мотляр, сфера Металла - чувствительный проводник, тонко связанный с творческой энергией человека. А в Ледовый Цеппелин мы вложили самоорганизующее начало тварной силы всех искусств. Он стал как бы мостиком-провожатым из предвечного в вечное. Музыка, живопись, литература и даже техника - в общем, все прекрасное, созданное человечеством, было сотворено с участием Ледового Цеппелина. В пространстве и времени он сам находит место, где должно родиться нечто стоящее, настраивается на энергетические волны, и, моментально оценив будущность, в случае высокой вероятности ценности создаваемого, начинает поглощать хаотическое начало любого произведения, так часто мешающее создателю. Тем самым, подправляя руку автора, предостерегая от растворения творческого замысла в первозданной пустоте, колыбели Тьмы и сил Зла, Ледовый Цеппелин переводит и проводит итог творчества в Высшие Сферы, в разряд шедевров... Перед тем, как срок существования нибелунгов истек, наш последний подарок людям был спрятан в шахте. Укрытый от нескромных взглядов, он все время безостановочно работал. В цивилизациях Востока, Древней Греции и Рима, во времена Ренессанса и в Новое Время рождались произведения, вошедшие в Вечность. Их разноплеменные авторы и представить не могли, что помимо собственного таланта, им незримо помогал Ледовый Цеппелин, сделанный из холодящего золота Фафни. И беда настанет, когда Цеппелин начнет греться...

- Слушай-ка, ты сказал "срок существования нибелунгов истек". Куда же они делись? - Мотляр задал вопрос, полагая, что по ответу можно будет косвенно узнать и о судьбе валькирий.

Художник немного стыдился своей безумной профессиональной страсти к девам-воительницам, но желание, пробужденное появлением гостя, все настойчивее заявляло о себе.

- Каждый нибелунг состоял из скрепленных частиц Бо и Ки. Сочетание этих драхм-частиц придавало нам жизненную индивидуальность и, вообще, все то, чем мы славились. Но, в отличие от валькирий, также состоявших из похожих частиц, нибелунги были лишены способности размножаться. А время совместного контакта Бо и Ки хоть и достаточно долго, но ограничено. Наступил тот самый срок, когда частицы естества большинства нибелунгов начали отделяться друг от друга и уходить в надсферы. Нет, смерти в вашем понимании не было, а происходило быстрое истончение телесной оболочки. Нибелунг, в конце концов, растворялся в утреннем тумане. И с валькириями происходило то же самое, но они оставили детей. Им было даровано право на потомков...

- Значит, я могу встретить где-нибудь много раз "пра-пра" внучку валькирии! - не смог скрыть свою радость Мотляр.

- Да, конечно, в этом-то все и дело. - Карлик Юрик подошел к окну, приподнял уголок шторы и посмотрел на улицу.

- А настоящего нибелунга ты уже не встретишь никогда.

- Интересно, а как же ты сам?

- Моя первосущность есть квинтэссенция Совокупного Бо, временно скрепленного малой толикой Совокупного Ки. - Произнеся эту фразу, Керосинин гордо вскинул голову и повернулся к Мотляру.

- Главный Мастер Йок... Впрочем, он не совсем нибелунг... Так вот, Мастер Йок сумел наладить обратную связь надсфер и Ледового Цеппелина. Он также создал тонкую перемычку между вашим и творческим мирами. Когда возникает опасность для Ледового Цеппелина, то я под действием мощи протуберанца Совокупного Бо, энергетическим сгустком пройдя через узкий коридор Мастера Йока, материализуюсь в вашем мире... Например, тот же случай с братьями Райт. Эманация их творческой энергии была настолько сильна, что Цеппелин не мог справиться с потоком хаоса и начал греться. Пришлось мне тогда материализоваться и подсказать одержимым братьям, как усовершенствовать систему управления в воздухе и каким образом стабилизировать летательный аппарат в полете и при маневрах. Появился шедевр техники, самолет, изобретение которого круто изменило историю человечества... Ну, а Цеппелин восстановил свой нормальный тепловой баланс... Совсем недавно в надсферы поступил сигнал о новой опасности. Некто со злым умыслом завладел Ледовым Цеппелином. Это настолько серьезно, что я могу один не справиться, и велика вероятность появления еще и Совокупного Ки с добавкой Бо. Мне в подмогу... Вот, пожалуй, и все.

- А валькирии-то причем? - Мотляр прихлебнул уже остывший кофе.

Юрик погладил себя по боку и проговорил скороговоркой: "без девушки, не достигшей двадцати лет, прямого потомка валькирии, некто никак не сможет реализовать свой злой умысел".


6

Дезидерий, дождавшись лазейки в плотном потоке транспорта, перебежал на другую сторону Шаговой улицы.

Здесь начинался небольшой парк. В центре него сквозь просветы между деревьями можно было разглядеть скульптурную группу из двух коней, оседланных взъерошенными мальчиками, а чуть дальше желтели гигантские цилиндры колонн Ристалия.

Дезидерий не стал заходить в парк, а повернул направо и вдоль плотной шеренги квадратно остриженных кустов, направился по тротуару в сторону Гастрономия.

Там, слева, напротив Визионавия, не доходя ста метров до магазина, стоял пятиэтажный трехподъездный дом Ланы и Яны.

Давно и слишком долго, почти непереносимо долго и невыносимо давно, Дезидерий не встречался с Ланой...

Пару месяцев назад он познакомился с ней на трамвайной остановке

Тот майский день был ветреный и холодный. Недалеко от молочного, почему-то на некоторое время лишенного колбасного запаха (санитарный выходной?), в ожидании экипажа с железными колесами стояло несколько человек.

Только-только зацвела черемуха, растущая в изобилии на территории Крестокрасных Дебрей, и терпкий сладковатый запах, плотно упакованный воздушными струями, незаметно проникал в пространство-трубу Шаговой улицы, и словно законсервированный ненадолго, только до первого трамвая, застывал нераспознаваемым над головами.

Но в какой-то момент, эти еще непрочувствованные облачка упакованного запаха, напоровшись на веером сыпавшиеся с трамвайных дуг голубые искры, раскрывались, и из них на людей выплескивался волнующе ускользающий аромат черемухи.

Запах был настолько силен, что на несколько секунд перекрывал густые бензиновые выхлопы бестолково снующих насекомообразных автомобилей. Он толчками проникал внутрь, заставлял поднимать голову, озираться по сторонам и вдруг обнаруживать в окружающем мире какие-то новые яркие нюансы.

Для каждого это была своя собственная деталь действительности, виденная много раз, ставшая уже обыденной, но под действием флюидов распустившейся черемухи вдруг приобретшая необычный, выпуклый статус, отграничивавший и выделявший ее среди себе подобных.

Усталая женщина с роговым гребнем в седых волосах подобрала под кососимметричной сварной стойкой, обозначавшей остановку, мятый трамвайный билетик, разгладила его и долго с удивлением рассматривала, беззвучно шевеля губами.

Черноусый молодой человек в джинсах заинтересовался сверхтонкой структурой красочного покрытия на фонарном столбе, и даже понюхал серую чешуйку, предварительно аккуратно отколупнув ее.

Две школьницы гладили по жестким надкрыльям неведомо откуда взявшегося, вялого от голода, жука-хруща.

А Дезидерий вдруг обнаружил, что девушка перед ним наполовину одета в черные бабочки.

Ее вельветовые брюки, в точности соответствующие цветом своего фона кремовой блузке, были сплошь покрыты изящными контурами кружевнокрылых летуний, похожих на капустниц в негативном фотографическом изображении. Стаи нарисованных бабочек, как на водопое, теснились у пояса сзади, на кокетке и накладных карманах, потом выстраивались в шеренги и волнами спускались по обтянутым бедрам вниз, образуя концентрические окружности в нижней трети ног.

Девушка переступила с ноги на ногу, - ветер взметнул невесомые волосы, - от затылка к плечам побежали задорные светлые бурунчики, - и Дезидерию показалось, что две чернокрылые бабочки - одна с левого кармана, а другая с отстроченной кокетки - вздрогнули маленькими брюшками, встряхнулись и медленно отделились от ткани.

Полет их был недолог - первая спланировала Дезидерию на грудь и исчезла, а вторая растворилась в складках его рубашки на животе.

- Девушка, зачем Вы сорите бабочками на улице? - Дезидерий чуть наклонился вперед.

Она обернулась.

Занавеска желто-прозрачных волос откинулась, открылось веснушчатое поле щек, и на нем, словно на экране, перед Дезидерием возникли два глаза с удивительными радужками.

Темный, почти черный, кантик окружал по кругу светло-коричневые основания секторов, отделявшихся друг от друга чуть видными голубоватыми прожилками. Направленные в центр острия секторов были изумрудными и, сливаясь вокруг зрачка, образовывали третий цветной слой. И все слои сложно раскрашенной радужки как бы дышали кольцевой пульсацией, меняя свою площадь и частично переходя друг в друга, а голубые радиусы-границы секторов периодически изгибались под действием сложных внутренних колебаний...

Позже Дезидерий узнал, что, когда Лана сердится, то центральный слой радужки захватывает все переливчатое пространство, и глаза становятся изумрудно-зелеными.

А если у хозяйки было хорошее настроение, то от зелени в глазах оставалась лишь узенькая полосочка, сравнимая по размеру с внешним черным кантиком...

- Мои бабочки всегда со мной. - Лана улыбнулась.

И тогда и девушка, и молодой человек почувствовали, что черемуха цветет совсем не где-то там, за домами, в неухоженном парке Крестокрасных Дебрей, а здесь, рядом, в быстро сокращающемся до минимума, почему-то и вдруг ставшим очень маленьким и общим, кусочке атмосферы между ними. И невидимые, но прочнее стали, ветки, усыпанные белыми цветками, моментально сплелись в виртуальную сеть.

И Дезидерий, и Лана, не сопротивляясь, отдались появившимся путам. Они оба попались...

Потом были частые и долгие вечерние прогулки по окрестностям Шаговой с возвращением всегда по Мосту, вдоль серебристых в ночи трамвайных путей, и Лана крепко держалась за раскачивающуюся длинную полу куртки Дезидерия, а он при каждом шаге ощущал маленький теплый кулачок у бедра, и какая-то, до тех пор не проявлявшая себя ничем, а теперь ставшая сверхчувствительной, мышца глубоко прогревалась от ритмичных прикосновений, и разбегались от нее внутрь тела юркие мурашки, и скапливались где-то под копчиком, и превращались в живые россыпи тех самых, бархатисто-черных, бабочек с вельветовых джинсов, и бесконечные их караваны растекались по всему телу суперприятной слабостью, - но не сразу, а позже, сразу после неизбежного расставания.

Каждый раз было и жаль, что прогулка уже закончена, что вот уже и Гастрономий, а за ним дом Ланы, и подъезд, и надо расставаться, и, в то же время, Дезидерию хотелось больше и больше, чаще и чаще, отдаваться накатам всеобъемлющей слабости разлуки, но и ее действие резко прерывалось, уступая плацдарм последействию одиночества; и тогда, только тогда, рождалось не реализуемое желание - физической близости между ними не было, да и не должно было быть, но желание в болезненной кричащей немоте жило, и бесцельно томило, и непонятно куда звало, и настойчиво давило изнутри так, что Дезидерий даже иногда пугался: уж, не наркомания ли это? какая-то неизвестная психическая форма? - ведь опять и опять тянет идти рядом с Ланой, говорить ни о чем, ощущая мягкие толчки бедром - явная зависимость, ведь переходящая в острую загрудинную боль тоска после расставания - типичная ломка по свидетельствам испытавших...

Лана жила в квартире на первом этаже.

Когда-то они здесь обитали вместе с отцом, начальником строительства, но, как она рассказывала Дезидерию, после аварии на стройке, что-то там связанное с неожиданно упавшим башенным подъемным краном, он бросил работу и переехал в другой город. Изредка Лана получала короткие письма и маленькие посылочки с шоколадными конфетами.

И однокомнатную квартиру она теперь делила со своей близкой подругой Яной.

Яна была черноволосой и кареглазой, училась в техникуме, и даже летом по вечерам готовила домашние задания, в чем, собственно, и была причина долгих вечерних прогулок Ланы и Дезидерия - подруге нельзя было мешать...

Уже три дня как Дезидерий не видел Лану. Тщетно все это время он ждал по вечерам в условленном месте около касс Визионавия.

На четвертый день Дезидерий не выдержал и решил зайти к Лане домой...

Вот, наконец, и нужный дом.

Центральный подъезд обдал Дезидерия консервированной теплой сыростью и кошачьим запахом.

Четыре пыльные ступеньки, фиолетовый стаканчик и красная кнопка звонка - два энергичных нажатия, сопровождаемых россыпью перезвона, и ожидание.

Дверь распахнулась, а на пороге в халате стояла Яна.

- Яна, что с тобой?

До этой встречи Дезидерий видел подругу Ланы всего раза два, но хорошо помнил, что шея ее не была такой ужасающей толщины, что подбородок не тонул в отекших щеках, что под нижними веками не бронзовели набрякшие мешочки, а сами глазные яблоки никогда не выглядели такими огромными, словно распираемыми внутренним давлением.

Больше всего Дезидерию не понравились большие мутные капли, стоявшие плотными желеобразными полусферами в углах смыкания век. По две на каждый Янин глаз. Словно появились какие-то дополнительные зрительные органы.

- Дезидерий, милый, не пугайся. Заходи.

Многоглазая Яна посторонилась, пропустила гостя в тесную прихожую и затворила дверь.

- Это у меня приступ базедовой болезни. Щитовидная железа не в порядке. Так, по крайней мере, сказал участковый врач. Видишь, как разнесло все лицо, и слабость, и голова кружится...

- Кошмар какой-то! Как же это? А где Лана?

- Ее увел человек в чесучовом пальто. Это все из-за него я болею. - Яна достала из кармана халата носовой платок и вытерла слезящиеся глаза.

Дезидерий очень удивился тому, что подруге Ланы удалось вот так просто взять и стереть эти противные капли-наросты с глаз.

- Понимаешь, четыре дня назад, когда мы с Ланой готовили на кухне окрошку и только начали резать петрушку, неожиданно раздался звонок в дверь. Она пошла открывать, и вернулась с мужчиной в чесучовом пальто и широкополой шляпе... У него еще лицо было такое неприятное - кожа снаружи вроде гладкая, лоснится, а кажется, что дефектная, словно изнутри вся оспинками изъедена, и сыростью от него пахло... Ну, в общем, представился он как близкий друг отца Ланы и передал пакет. Лана побледнела, конверт распечатала, там фотография и мелко исписанные листки, и сразу читать. А потом сказала, что срочно надо ехать. Я спрашивать, мол, куда да зачем на ночь-то глядя? А она в ответ: "надо, надо, очень надо, не сейчас, позже, позже объясню"... И быстро собралась, чего-то тебе чиркнула на бумаге, еще тетрадку какую-то в конверт сунула, и за дверь. Чесучовый с неприятным лицом рванул за ней. Я попыталась схватить его за рукав, чтобы расспросить, но он обернулся, зыркнул глазом, аж внутри у меня все похолодело, щелкнул зеленым ногтем и глухо так пробубнил "щитовидка, щитовидка, бери Яну под микитки", и я вырубилась... Очнулась только где-то через полчаса на полу в кухне. В квартире пусто, входная дверь раскрыта, на столе надписанный Ланой конверт лежит, как лежал... И с того дня мне все хуже и хуже, а она так и не появлялась. Врачи говорят покой мне нужен, лекарства прописали, вот и сижу дома, в техникуме ведь с таким лицом не появишься.

- А где письмо?

Яна достала из ящика под зеркалом плотный белый конверт с надписью "Дезидерию от Ланы".

- На, держи. Я и не распечатывала... Только, когда прочитаешь, объясни мне, пожалуйста, в чем все-таки дело?

- Ладно.

Принимая письмо, Дезидерий подумал, что даже если бы Яна сейчас не болела и перекрасилась в блондинку, и даже если бы у нее на левой щеке была бы Ланина прелестная родинка, то все равно...


7

Лембой Ишача сидел в зарослях бузины напротив Моргалия.

Катастрофный поручил ему найти и доставить на Самолетку необходимую Купру формулу.

Но, надо же было так случиться, что именно сегодня, в день выполнения задания, Моргалий решили подготовить к капитальному ремонту!

Из старого здания вывозили больничное оборудование, и подобраться к корням конского каштана не представлялось возможным - во дворе постоянно кто-то находился.

Шелестя по гравию протекторами, подъезжали машины скорой помощи, санитары в грязных халатах, ругаясь друг на друга, грузили бесчисленные хромированные металлические палки, синие стекляшки, черные бархатные экраны и другие детали оптических приборов.

Казалось, что никогда двор не опустеет, и никогда не закончится бесконечная погрузочная суета.

Ишача поднес к лицу веточку, сложил губы трубочкой и втянул в рот лист бузины. Челюсти лембоя заработали. Коричневатые зубы мерно задвигались, перетирая зеленую мякоть. Чуть остренький, приятный сок разлился по раздвоенному на конце и мясистому у основания, сизо-фиолетовому языку.

Для любого лембоя терпкий сок бузинного листа - лучшего угощения не придумаешь!

Пятачок земли вокруг Ишачи был усыпан белесыми комочками изжеванных и обсосанных листьев.

"А ведь Катастрофный слишком много на себя берет, - Ишача глубоко вздохнул и сглотнул бледно-зеленую слюну. - Выслуживается перед Его Пуэрперальностью. Наверняка, если я найду и распечатаю секретик, то Катастрофный все заслуги припишет себе, а об Ишаче и словом не обмолвится..."

- Ну, что, мужики, последнее барахло, что ль? Дюже надоело туда-сюда мотаться, пора бы и на достойный отдых... - Шофер только что подъехавшей машины обладал весьма зычным голосом.

- Да не ори ты так! Уши, вон, заложило. - Один из санитаров-грузчиков сунул мизинец себе в ухо.

- Сейчас, последний штатив для мелкоскопа загрузим, и все... Нас-то захватишь с собой?

- Добро, мужики! Давай, пошевеливайся! - Шофер поправил за козырек белую фуражку с кокардой в виде желтого морского якоря и залез обратно в кабину.

"Есть шанс, есть! - Ишача аккуратно отодвинул дрожавшую перед глазами веточку, мешавшую разглядывать двор Моргалия. - Ага, это точно последняя машина. Вон, новых уже минут пятнадцать не видно. А то сновали как мавки в мае, только успевай считать!"

Вывернув обе двулоктевые руки назад, лембой стал разглаживать шерстяные завитки на пояснице.

"Надо быть готовым. Спина-то затекла... Катастрофного бы сюда! Горазд он приказывать, сам бы здесь посидел!... Эх, Ишача, Ишача, трудна судьбина-незадача!..."

И лембой предался воспоминаниям...

Он вспоминал, как на полуострове Хунукка, среди сосенок в бору, катался после дождя во мху, как с русалками по ночам в озере купался, как по субботам, выполняя свои обязанности, гадал девкам, хлопая их ладонью по выставленным в темноту распаренным задам. Девки визжали и прятались обратно в баню, но были очень довольны, поскольку хлопок теплой мохнатой лапой был хорошей приметой и сулил богатого жениха.

Почти доволен тем своим существованием (хранитель бани, бабай на хуторе дядюшки Арно - чего уж лучше!) был и Ишача, но его позиция по табелю соответствовала всего лишь минус двум, а как хотелось большего!...

Как-то раз весной, прогуливаясь вдоль берега озера в туманных сумерках, Ишача обнаружил нечто, в дальнейшем круто изменившее его существование.

Среди плоских, отшлифованных прибоем камней лежало нечто.

То ли лембой, то ли лешак, то ли чародей - понять было трудно, поскольку контуры тела постоянно менялись, как отражение в мутном зеркале. Вдобавок вокруг лежащей переливчатой массы скопилось великое множество темных лягушат, которые образовали большое и черное, постоянно шевелящееся, одеяло с дыркой в середине.

Эти лягушата только-только перестали быть головастиками, только-только хвостики отбросили и по влажному в лес хотели бы уйти, но попались. Словно силой какой-то они оказались околдованы, словно тело, лежащее в центре одеяла, держало их рядом, не пускало...

"Откуда тогда лягушата взялись? Ведь рано еще было, только снег сошел... Зачем ему нужны были? Подзаряжался от них, что ли? Откуда он вообще сам-то взялся? Может прибоем вынесло... Вблизи, когда переливаться перестал, совсем на лешего был похож. Леший и леший, только нижняя часть вся в больших рыбьих чешуинах. Стонал и бузины просил... Но я-то знаю, что ослабленному нельзя сразу бузину давать - полный разлад головы с телом будет... Забродивший цикутный отвар и резаный борщевик ему поднес - запас от прошлого сезона недалеко хранил, в лесочке под елочкой-трехлеткой, быстро сбегал... После третьего глотка ожил, Купром-Чаромутом назвался... Ох, как благодарил! Лучшим среди бабаев называл, обещал позицию поменять, лембоем сделать... А я-то уши развесил, захотел новой жизни попробовать! Как вместе на омегаплане летать, так Ишача не заменим! Теперь-то Его Пуэрперальность невзлюбил меня, потому как в слабости и голым его наблюдал на бережку... Ох, лучше бы в бабаях остался... И почему тогда по берегу в другую сторону не пошел?"

Горестно вздохнув, Ишача сорвал новую веточку бузины.

Между тем двор Моргалия опустел. Однако лембою было строго-настрого указано произвести изъятие пергамента без свидетелей, и поэтому он решил подождать еще чуть-чуть для верности.

"Зря я тогда Купра-Чаромута на свои гранатовые копи привел. Чего на меня нашло? Похвастать захотел! Ведь я один знал, где гранатовая жила на Хунукке проходит. Родненькое мое местечко! Бывало, устанешь, притомишься, заглянешь туда вечерком, найдешь кусок жирного сланца побольше, разломишь, а внутри все темно-красными камнями усыпано. Крупные, с голубиное яйцо... И свет заходящего солнца на них играет, глубину проявляет, будто в самую суть вещей по россыпям розовых трещинок пробирается..."

Когда Ишача и выздоравливающий Купр пришли на месторождение, то Чаромут сразу же словно забыл о существовании бабая, кинулся собирать и отламывать куски породы и, орудуя подобранным с земли костылем от шпал, как стамеской, вылущил полтора десятка камней.

Потом сел под елью, начал трясти камни в сомкнутых ладонях и гнусаво причитать: "красный в зеленый, пуэрперантракс, антракс-пуэрперолог, Чаромуту откройся, камень гневливый... красный в зеленый, звездный антракс, перейди в андрадолог, Купру цветом силу добавь, гроссуляр-космолог...".

Ишача стоял метрах в двадцати от Купра-Чаромута, слышно и видно было очень хорошо: ладони Чаромута раскрылись - гранаты из темно-красных стали изумрудно-зелеными.

Закинув голову далеко назад, Чаромут, судорожно дергая угловатой растопыркой кадыка, принялся глотать камни по одному.

"Как только в глотку пролезли?... Замызганную войлочную шляпу я ему раньше дал и пальтишко старенькое, у добряка Арно все стащил, обидел хозяина... Не голым же по лесу ходить?... Так засверкала на нем та одежка и вмиг преобразилась. Чесучовым пальто сделалось, с подкладкой красивой, а шляпа - фетровой с полями. Ноготь на большом пальце, которым камни в рот запихивал, позеленел... И уже никакой не Купр-Чаромут, а Его Пуэрперальная Минус Шестая Позиция... Силу от зеленых гранатов какую приобрел! Взбодрился весь... Потом уже в заброшенной шахте Цеппелин нашел, омегаплан для перевозки соорудил, уговорил с собой ехать... А в результате - тебе Ишача, дураку неотесанному, простаку деревенскому, за все про все лишь лембойство пожаловал! И метку вот на щеке получил, когда кран упал, и мы из омегаплана прямо на горячий Цеппелин вывалились!"

Полностью погрузившись в горькие раздумья, Ишача даже перестал жевать листья.

"А ведь мог бы и я сам Пуэрперальностью стать, сразу через несколько позиций перепрыгнуть... Сколько же я потом гранатов разных наглотал? Не меньше сотни... Давился, а глотал! Не мерянное количество раз заклинание подслушанное произносил, но все зря - не пришла ко мне пуэрперальная сила! Может чего перепутал, а может еще какая-то тайна есть?..."

Тяжелая рука легла на покатое плечо лембоя, и совсем рядом зазвучал голос, очень похожий на недавно раздававшийся у Моргалия. Но теперь в произносимых словах появился завораживающий гипнотический ритм.

- Ба! Что вижу я? Бывший здесь бабай! Став меченным лембоем, против воли прислужником у Купра время зря проводит он! А Чаромут каков? Утопленника семя... Ведь знает, бестия, что нет, нельзя руками, пуэрперальной зеленью покрытыми, секретик трогать. Удача с формулой вмиг уйдет в небытие! И вот, хитрющий Куприще послал пассивного лембоя на захват...

Ишача обернулся: сзади стояла высокая фигура, увенчанная подобием капитанской фуражки.

На лицо нежданного гостя, дробясь и колясь на носогубных складках, крыльях носа, скулах и надбровных дугах, падали угловатые тени от шевелимых ветром бузинных кустов.

Лицо постоянно менялось, и нельзя было разглядеть детали. Штрихи и линии, затейливо меняясь под контрастным от теней световым давлением, двоились, и, казалось, что неуловимые черты принадлежат двум разным индивидуумам, сосуществующим в одной оболочке.

То ли была у него борода, то ли нет... То ли был он сед, то ли нет...

Узоры теней, наборы разномастных слоев-теней, постоянно меняющиеся конструкции струй-теней, - удлиняясь и истончаясь до серой призрачной пелены, закрывали подбородок, шею и грудь.

В двух ямках подо лбом, на месте глаз, радугой переливались цветные круги, раскрываясь семью разноцветными лентами на щеках. Эти кружащиеся световые ленты, попав на бывшую капитанскую фуражку, приобретали ослепительную сверхчеткость и сверхяркость, вибрировали и двигались, завлекая и завораживая своим гипнотическими бесконечными цветовыми переходами, создававшими из головного убора пришедшего подобие короны.

Желтый якорек - капитанская кокарда - оказался теперь на этой короне. Он быстро развернулся горизонтально, уменьшился и раздвоился.

Два якорька всего лишь миг мелко-мелко дрожали на белом экране. А потом острые концы их стрелок схлопнулись, как книжные страницы, удлинились и захлестнулись через бывшую центральную балку.

И вот уже пара зеркально симметричных изображений прописной буквы альфа, повернутых друг к другу золотистыми хвостиками, расположились надо лбом гостя. Было отчетливо видно, как обе изгибающиеся змееподобные буквы стремятся слиться в единый знак, но в то же время что-то не пускало их, что-то мешало им соединиться и образовать новую фигуру.

- Раа-адужный Ваа-алет! - Оцепеневший в полуобороте Ишача был совершенно заворожен игрой золотых линий на белом фоне. - Откуда? Ведь он сказал, что ты ушел...

- Лишь звездный знак я поменял. Боб Хайт с Седым остались в мирных Близнецах, а я, предчувствуя войну, оделся Козерогом. Но ты, лембой ущербный, знай: сейчас Валету все подвластно, - уже вобрал я силу Шаговой... Овен, Телец, то боевые знаки звезд - грядет вселенский бой! И рыцари, чей ум направлен будет Йоком, с оруженосцем - рыжим нибелунгом, при Юникорна острие, пуэрперальное отродье лишат всех гроссуляров. Вновь заструится Цеппелина прерванный поток, мой знак раскроется, и хаос будет усмирен... А ты? Что до тебя, безвольное орудие в руках пуэрперального магнита, то вот, возьми, и передай ему добычу, как найденный секретный код.

Ишача почувствовал что-то шершавое - на его ладони лежал кусочек пергамента с еле различимыми фиолетовыми значками.

- Пусть думает утопленник, рожденный сетью не отца, запутавшегося с попустительства не сына, что письмена сии - искомый ключик к божеству. А истинный заклад пока я сберегу до рыцарей прихода. Ведь время нужно нам - еще не прибыл Йок, и Юникорн не распечатан, и рыцари в процессе становленья, а эта вот обманка пусть успокоит Чаромута, и до поры не будет рыскать он по Шаговой и слуг своих не будет рассылать на поиски беспутные секретов... Да, вот еще: беречь ты должен легкокрылую летунью.


8

В том белом плотном конверте лежала старая ученическая тетрадка и четвертушка бумаги, исписанная мелким торопливым почерком.

Дезидерий раскрыл тетрадь.

Крупные, размашистые буквы покрывали все страницы сплошным ковром. Полей не было, лишь отступы в начале строк делили текст на неровные, нервные сгустки, где состоящие из нескольких предложений, а где - лишь из одного-двух слов.

"Не знаю, зачем я все это пишу.

Может быть, потому что, когда я встречаюсь с Дезидерием, то никогда не могу высказаться до конца? Я перестаю владеть словами, а потребность высказаться остается. Не знаю...

Мне кажется, что устное слово и слово письменное очень разные.

Устное - такое...

Такое скорое, быстротекущее и сиюминутное.

Наверное, так...

Не знаю...

Опять любимое "не знаю"...

Мне кажется, что в речи устной отражаются поверхностные этажи разума. Это как... как... ну, примерно, как бурунчики на волнах. Они бывают разные и такие переменчивые - большие и маленькие, густо пенные и чуть седые, шаловливые и грозные, но никогда не отражают того, что делается там, в толще вод, в глубине и на дне. Слово произнесенное, как колеблемый занавес, - оно и скрывает, и толкает, и бередит своей волшебной непостоянной мозаикой. И радость, и ужас в том, что по желанию можно менять игру этого калейдоскопа.

Ловкость опытного говорящего всегда будет сродни ловкости фокусника.

Разве риторы-циркачи, жонглеры устных слов, подвластны только доброй воле?

Не уверена...

Не знаю...

Слово же письменное, прежде чем дойти до адресата должно преодолеть слои и сферы.

Появившись полуоформившимся эмбрионом, оно начинает восхождение наверх, преодолевает множество внутренних слоев, растет, крепнет, зреет и вбирает в себя энергетику сфер.

Это слово-накопитель, оно всегда выстрадано, настояно на внутренних соках.

Оно никогда не бывает ложно, оно лишь отражает внутренний микрокосмос.

Пусто внутри - пустое письмо.

Что-то дельное таится в человеке - неизбежно будет видно и в тексте.

Письменным словом нельзя обмануть, его нельзя приспособить, к нему можно лишь привыкнуть...

А может быть, все гораздо проще, и я хочу перебросить все на бумагу, пусть коряво и не гладко, как получится, потому что ищу облегчения?

Я даже не знаю, прочтет ли кто-нибудь все это?

Да и нужно ли чужое чтение моих каракулей?

Не знаю...

Что-то меня все время куда-то заносит...

Интересно, будет ли легче писать, если я напрямую обращусь к кому-либо?

Попробую...

Дезидерий...

Ты помнишь, Дезидерий, я тебе рассказывала немного про отца? Про то, что он работал на стройке, а потом произошла авария с подъемным краном, отца судили, и ему пришлось уехать?

Так вот, я тогда рассказала тебе не все. Вернее, я тебе не рассказала подробностей и деталей.

Отец руководил сооружением нового подземного цеха на Самолетке. Сначала там рыли котлован - непрерывно работали пять экскаваторов. Когда огромная яма была готова, то стали делать бетонные перекрытия, а сверху на них хотели выстроить здание.

Все это надо было сделать очень быстро, потому что объект был сверхсекретный, оборонный. Отец дневал и ночевал на стройке. Он приходил домой не чаще двух раз в неделю, а я оставалась с няней.

Ты ведь знаешь, что мама умерла, когда мне не было еще четырех лет. Я ее совсем не помню.

Знаю только, что звали ее Аида, была она учительницей в младших классах и больше всего на свете любила слушать Вагнера и Моцарта...

До поры строительные работы шли нормально, и уже смонтировали башенный кран для установки наземных блоков.

Однажды, после редкой отлучки домой, придя как всегда на работу раньше других, отец обнаружил, что ровно посередине бетонного поля, скрывавшего под собой секретный котлован, стоит огромное металлическое яйцо. По прогнувшемуся перекрытию во все стороны от яйца разбегались трещины. И число их увеличивалось на глазах.

Откуда взялся этот предмет, было совершенно непонятно, ведь накануне отец, покидая стройку, оставил все в порядке.

Испугавшись, что перекрытие вот-вот проломится, отец быстро накинул тросы, забрался в кран и аккуратно подцепил крюком яйцо. Но было поздно: бетонная стяжка не выдержала, и в образовавшуюся дыру начало проваливаться это тяжеленное яйцо, стальные тросы натянулись, кран стал медленно клониться и падать.

Перед тем, как потерять сознание, отцу показалось, что в воздухе завис странный аппарат.

Нет, это не был тот Белый Мел Линкольна, о котором ты мне рассказывал...

Нет, летательный аппарат, о котором рассказал мне отец, был совсем другой, с двумя широкими серповидными крыльями.

И из его центральной продолговатой капсулы с иллюминаторами появилась рука с зеленым ногтем и надавила на металлическое яйцо...

Отец разбился, но не на смерть, и долго болел, а на стройке работала комиссия. Опрашивали сторожей и всех рабочих, но никто ничего не знал ни про яйцо, ни про неизвестный летательный аппарат.

Был только упавший кран, и была дыра в бетоне, а внутри подземного бункера никаких посторонних предметов не обнаружили.

Еще оказалось, что при монтаже кран плохо закрепили, поставили мало грузов-противовесов, и поэтому отца судили за халатность, но, учитывая безупречный послужной список и отсутствие после аварии смертельных жертв, да и то, что он сам пострадал, ограничили наказание отлучением навсегда от строительных работ...

Все это я знаю со слов отца.

После выздоровления и суда он очень изменился. Проводил все время в либрии, где рылся в старых книгах. Ему не давал покоя тот странный самолет. Отец упорно искал подтверждения своему видению.

Очень быстро он обнаружил, что форма привидевшегося самолета - точь-в-точь греческая буква омега - большие серповидные крылья, как две разомкнутые и неравно разогнутые окружности, контуром повторяющие очертания этого письменного знака.

Еще через несколько месяцев отец обнаружил в одной научной статье по этнографии переложение редкой северо-западной легенды о летающем водном духе Шиликуне. Там была также фотография изображения парящего над озерными волнами летательного аппарата, в точности совпадающего с виденным отцом.

Автор статьи писал, что рисунок наскальный, что служил для отправления неизвестного культового обряда, что оригинал находится... и там был указан безлюдный район, размер которого, как потом оказалось, несколько сотен квадратных километров...

Отец сказал, что пока во всем не разберется, то покоя не будет, собрался и уехал туда, на Северо-запад.

Так я осталась одна на Шаговой"...


9

Было душно, и Громоздкий сидел на табуретке, наблюдая с балкона на пятом этаже дома Семь-Девять за движущимся потоком автомобилей, разгоняющих утреннюю дымку на Шаговой улице.

Громоздкий курил, отдыхая после завтрака.

Рядом с табуреткой, стоящей задними ножками в комнате, а передними - на плитках пола балкона, покачивалась перевернутая ржавая немецкая каска, в которую музыкант стряхивал пепел и бросал окурки.

Эту каску Громоздкий нашел совершенно случайно. Он увидел ее под Мостом рядом с мусорным баком, когда поздно вечером возвращался с концерта. Каска понравилась, и музыкант забрал ее с собой, а потом всем рассказывал, что якобы добыл ее вместе с черными следопытами в трудной северной экспедиции. Так было почетней.

Нормальная улица жила своей нормальной повседневной жизнью внизу.

Пешеходы, а с высоты казалось, что они все словно залатаны цветастыми полиэтиленовыми пакетами, сновали по тротуарам.

Разномастные автомобили, выстроившись в две встречные, взаимонепересекающиеся линейки на проезжей части, покорно терли сухой асфальт протекторами, лишь изредка некоторые особо норовистые из них строптиво взвизгивали тормозами.

Трехцветной синусоидой перемигивались светофоры - первый, у Моста, давал красный максимум, и сразу же средний, у парка Ристалия, желтым загонял середину в полупровал, потом красный огонек опять подскакивал вверх у дальней от дома Семь-Девять оконечности Шаговой, вблизи Сюповия. А когда центральный светофор возгорался макушечным малиновым беретом, то крайние его сотоварищи синхронно западали нижней зеленью, и цикл замыкался. Затем проскоки красно-желто-зеленых искорок вдоль улицы повторялись.

Громоздкий встал, потянулся и прошел в комнату. Здесь, прислоненная к обшарпанному пианино, в боевой готовности балансируя на искусственной ноге, стояла виолончель.

Музыкант хрустнул пальцами, прокашлялся, произнес "соната соль минор Шопена", бережно взял виолончель за гриф и сел на стул.

Комната наполнилась звуком.

Казалось, что по всему инструменту, и особенно по его грифу, заканчивавшемуся продолговатой резной головой-завитушкой с аккуратной прической из округлых колков, побежали невидимые волны напряжения. И, спустившись вниз к деке, они преображались внутренним давлением зарождающейся музыки, которое и распирало изнутри корпус, и выгибало почти дугой жилы струн.

Сидящий в одних трусах музыкант покачал головой, удивившись неожиданному поведению инструмента, но играть не перестал. Он лишь удобнее расположил ноги у вибрировавшей полированной деки родного "челло".

Двигался смычок. Несколько очень длинных, прозрачных волосин свешивались с его свободного конца и старались опередить хаотичными движениями еще не родившиеся аккорды.

Отлитой свинчаткой слилась с другим концом смычка влажная кисть музыканта: суставы побелели, а фаланги стали розовыми.

И все это составляло отлаженный самодвижущийся механизм.

И все пространство комнаты подчинилось кардиоиде свежерожденных звуков.

И Громоздкий покраснел до бордового, а по плечам потекли, оставляя угловатую быстроисчезающую картографическую разметку, струйки влаги.

И мелкие блестки ненастоящего, какого-то плоского, чешуйчато-канифольного, пота выступили у него на лбу.

И мокрым пальцам стало скользко на грифе.

И полукружья век медленно сомкнулись перед глазами музыканта...

Так Громоздкий привычно работал всегда - его крупное тело плотно и нежно приникало к "челло", глаза закрыты, руки совершали движения.

Из грифа инструмента высекались искры звуков, и усилие независимой, посторонней воли посылало добытое в пустотный накопитель, внутрь страждущей и емкой деки.

Но обычно, впитавшись музыкальным деревом и укрепившись им, эманация гармонии поднималась к полупорванному смычку, и по нему, как по антенне, струилась, изливалась в комнату, и заполняла пространство, и растекалась вовне через щели, окна, двери, быстро покидая тесное помещение.

А сегодня...

Сегодня наступил момент, когда внутреннее пространство жилого куба на пятом этаже дома Семь-Девять по Шаговой улице переполнились звуком, который совсем не хотел никуда уходить, а, беспрекословно подчиняясь внутреннему давлению, стоячей волной плескался у самого потолка, изредка задевая своими медленно колеблющимися кругами лепную розетку над люстрой.

Музыкант все сильнее и сильнее телом чувствовал сопротивление гармонии - уже болели бицепсы, и шейные мышцы; и предсудорожная прохлада окоченения охватывала икры и пальцы - человеческое тепло сейчас использовалось на что-то неизвестное.

Но вдруг все смолкло, и разорванные бычьи жилы, агонизируя немым колебанием, провисли черными безжизненными шнурками.

У виолончели лопнули струны. Сразу и все.

И в наступившей тишине прозвучало:

"Уф-фа! Наконец-то мы прорвались, йока-йок-йока"...


10

Дезидерий перелистнул очередную страницу тетради и продолжил чтение.

"После отъезда отца я стала очень плохо спать.

Утром я просыпалась, если это можно так назвать, скорее - очухивалась, совершенно разбитая и старалась вспомнить, что же такое было во сне?

Но не могла...

Интересно, а тебе, Дезидерий, знакомо мучительное чувство утреннего воспоминания? Когда медленно просыпаешься, и в процессе пробуждения помнишь даже мелкие детали происходившего. Всего только миг кажется, что все рядом, все реально, а потом вдруг - хлоп! - и все пропадает!

Так обидно!

Остаешься одна одинешенька, но с тоскливой уверенностью, что да, да, что-то было интересное, нужное!

Было только что, но безвозвратно исчезло, растворилось, пропало.

И всегда очень хочется еще раз увидеть то, что с тобой ТАМ происходило.

Но нет, никак не получается...

И ты лежишь, и ты мучаешься, и ты бесполезно теребишь свою память, если это память...

Изводишь себя разными вариантами, стараясь подбором знакомых ситуаций попасть ТУДА, в ту же ТАМОШНЮЮ ситуацию.

Но всегда безуспешно...

Обычно так со мной было раз в два-три месяца, а после отъезда отца происходило каждое утро.

Я знала: что-то такое со мной происходило очень важное во сне, я знала это точно, что-то крайне мне необходимое, но что?

Ну, никак не удавалось узнать!

На меня накатила какая-то фиолетовая тоска. От переживаний я даже похудела, несмотря на то, что заботливая Яна меня усиленно подкармливала.

В общем, извелась...

И я не знаю, что со мной было бы дальше, если не одна странная встреча...

Это случилось перед каким-то из наших первых свиданий.

Прислонившись к колонне, я тогда ждала тебя около Визионавия.

Помнишь, Дезидерий, там две колонны с масками наверху? Одна улыбается, а другая плачет. Так вот, я стояла под грустной маской и смотрела на проезжую часть.

По Шаговой, как всегда, сновали машины, а я искала счастливый среди их номеров. Знаешь, такой, где сумма первых двух цифр была бы равна сумме двух последних. В общем, увлеклась и не заметила, как у соседней колонны оказался бородатый дед в тапочках и в морской фуражке, с баяном на плече, цветными карандашами и планшеткой в руках.

Дед долго и внимательно на меня смотрел, а потом стал что-то рисовать в планшетке.

Когда киносеанс в Визионавии закончился, и на улицу вышли зрители, дед бочком пододвинулся ко мне и сунул в руку листок бумаги, а потом словно растворился в толпе.

Я стала рассматривать картинку.

Там была нарисована рубашечка. Такая распашонка детская. А рукав у нее был перечеркнут толстым красным крестом...

Яна несколько раз назвала меня в тот вечер "дурой глупой", когда я отпорола рукав своей единственной ночной рубашки, завязала узел и сунула кусок материи под подушку.

Ты знаешь, Дезидерий, ведь помогло!

Утром после сна я все помнила. Отчетливо, и даже детали...

Во сне я шла по пустырю к металлической башне. На стене башни светилась большая кнопка, которую я нажала. Раздвинулись незаметные двери лифта. Внутри все стены и даже быстро захлопнувшиеся входные створки были зеркальными. Тесная кабинка быстро повезла меня наверх.

В движении, окруженная множеством своих копий, я почувствовала, как выдавливается мое распадающееся сердце.

Сокращающиеся его кусочки - в зеркалах невидно, но мне - болезненно чувственно, мучительно и бесконечно медленно, - вытеснялись из тела и перетекали в многочисленные отражения.

На месте сердца в груди заструились холодные потоки. Они кружились, завивались, рождали течения и захватывали все больше пространства внутри меня.

Что-то очень нехорошее должно было случиться, когда эта текущая настырная леденящая пустота заполнила бы меня всю.

От боли я согнулась и увидела свою обувь.

Это были пыльные сапоги со шпорами в виде двух маленьких крылышек бабочек.

Вдруг движение вверх резко прекратилось, ноги подогнулись, и распахнулись двери.

Открылась широкая аллея, начинавшаяся прямо у порога лифта.

Выпрямившись, я шагнула вперед. Звякнули шпоры на сапогах.

Неба не было. Вдоль утоптанной тропы стояли огромные деревья с широкими листьями. По листьям медленно скатывались крупные капли и, ничуть не ускоряясь в воздухе, с той же скоростью падали на землю.

Из-за ближайшего дерева вышла женщина в плаще. Лицо ее скрывал капюшон. У бедра висел двуручный меч. Она протянула мне чашу. Я взяла чашу и почувствовала тепло в руках.

Женщина махнула рукой, мол, иди вперед, повернулась и скрылась за деревьями.

И я пошла дальше, переставляя ватные ноги и подставляя чашу под капли, которые своим падением рождали звонкий мерный звук.

Я осторожно заглянула в сосуд. Там каждая капля превращалась в темно-красную гранатовую блестку. Вся жидкость переливалась и бурлила.

Тропа и аллея исчезли. Деревья замкнулись кругом. Передо мной была полянка. Посередине ее стояла бронзовая скульптурная группа. Кони и растрепанные мальчики. Точно, как в парке Ристалия.

Моя единственная цель в тот миг, не знаю, откуда она взялась, но это было крайне важно - как можно быстрее сесть на коня позади мальчика.

Я посмотрела на чашу и поняла, что цель моя недостижима без глотка гранатового напитка.

Только я поднесла дареный сосуд ко рту, как рядом возник сударь-господин в шляпе.

Подул ветер - полы чесучового пальто раскрылись.

На синей подкладке сверкнули вышитые белым буквы омеги.

Для меня этот знак стал завораживающим стоп-сигналом: я не могла пригубить напиток, я застыла, прикоснувшись губами к теплому, словно живому, краю чаши, чувствуя, как возвращается с утроенной силой та холодящая пустота из зеркального лифта, и... сон мой вернулся к началу: опять пустырь, башня, подъем, аллея и женщина с чашей, опять темно-красные капли, и опять сударь-господин не пускает меня"...

Текст закончился, и Дезидерий захлопнул тетрадь.

С пожелтевшей обложки опечаткой ему подмигивала таблица умножения - шестью шесть там жирно равнялось тридцати пяти.

Дезидерий развернул четвертушку записки.

"Он пришел, - торопливые письменные знаки наезжали друг на друга, - тот самый сударь-господин из сна. Сказал, что по просьбе отца, что есть письмо, и надо ехать. Показал фотографии отца в больнице. Поддельные, я чувствую. И почерк не его... Я точно знаю, что он все врет, но ничего не могу сделать. Какой-то гипноз... Внутри словно все замерзло, я хожу, как оцепенелая. Если сможешь, помо..."

На последние буквы не хватило пасты, и листок был глубоко процарапан пустым стержнем. Словно кланяясь друг другу, вдоль бороздок-очертаний бесцветных букв, в разные стороны торчали мохрушки потревоженных бумажных волокон.


11

Метровая морская свинка в синем камзоле с золотыми галунами, пурпурных сапожках и колпачке стояла перед Громоздким, прервавшим репетицию из-за лопнувших струн.

Щеки мохнатой палевой мордочки все время раздувались и опадали, отчего редкие вибриссы усов находились в постоянном колебательном движении.

За морской свинкой, почтительно склонясь в полупоклоне, стояли такого же роста три существа с увенчанными оранжевыми чалмами породистыми собачьими головами: рыжей длинношерстной таксы, темно-коричневой короткошерстной немецкой легавой и черного лабрадора. Комбинезоны цвета хаки с бесчисленным количеством золотистых застежек-молний плотно обтягивали их жилистые человеческие тела.

- Кочум, ребята, всеобщий кочум! - Громоздкий положил смычок на колени.

Музыкант очень не любил, когда ему мешали репетировать. Все. Особенно такие странные, неизвестно откуда взявшиеся гости.

- Вы чего это без стука нагрянули? Я тут без вас как бы кимарить собрался. И на челло колыбельную себе полабал маненько... Пупки дорогие! На сейшен пожаловали! Предупредили бы, я бы пирогов напек для встречи. Хлеб да соль, там, красненького, а то лажово получается...

Песьеголовые существа одновременно приподняли верхние губы, показали ослепительно белые клыки и чуть слышно зарычали.

- Глубокоуважаемый Громоздкий! - И во время разговора щеки морской свинки не прерывали своего ритмичного подергивания. Она как бы все время быстро-быстро что-то жевала, и вибриссы усов мелко-мелко дрожали. - Нам понятен Ваш сарказм. Йока-йок-йока. Нам понятна и причина, его вызвавшая. Это, конечно же, экстраординарная причина. Йока-йок-йока. Действительно, событие из ряда вон выходящее. Не так часто происходит материализация Совокупного Ки. Йока-йок-йока. Мы прощаем Вас, и надеемся на дальнейшее плодотворное взаимное сотрудничество.

Разодетая свинка подняла вверх левую лапку с розовыми ухоженными пальчиками, а свита перестала агрессивно скалиться.

- Не, ну достал йоканьем! Фу ты, растунуты! Какие мы важные! Лучше бы представились. А то - разйокались, ощерились, губы раскатали... - Громоздкий вытер остатки пота на лбу.

- Безусловно. Йока-йок-йока. - Говорящий зверек снял свой пурпурный колпачок и поклонился. - Уважаемый Громоздкий, в нашем лице Вас приветствует материализовавшееся Совокупное Ки - одна из основ первосущности нибелунгов. Йока-йок-йока. Я - Главный Мастер Йок. А это мои помощники. Товарищ Рыжулькис - специалист по разрешению конфликтов. Йока-йок-йока.

Таксообразная голова в чалме почтительно склонилась.

- Примавера. Она незаменима при необходимости достать что-либо. Йока-йок-йока. - Прямоходящая немецкая легавая выступила на полшага вперед и гордо повела продолговатой мордой. - И, наконец, йока-йок-йока, милейший многофункциональный Ватт, чье квалифицированное ассистирование необходимо при технической реализации многих проектов.

По угольно-черному лабрадорному носу быстро пробежали световые блики, когда его обладатель, залихватски щелкнув каблуками, сделал шеей энергичное гусарское движение.

- Да, уж. Компания упадная... Везде обломы. На улице - угар, дома - присвист. Там старое зубило в морской фуражке с прибамбасами уверенно про кикимор фонтанирует, кирнуть нормально не дает, а здесь, в собственном окопе, какая-то шелупонь паяльники навела... - При упоминании Боба Хайта, в памяти Громоздкого всплыли последние слова старика о "йокнутом зверьке".

- Как? Так Вы уже лицезрели его? Предтеча здесь! - Мастер Йок всплеснул руками. - Прекрасно! Это радует! Йока-йок-йока...

- Слушайте, пупки в обтягах, я вроде как полглотка фрухтянки зафлаконил: ни два, ни полтора! Может, рассосемся по мирному, а? Или уж расскажите все путем, а то фоните не по делу.

Любопытно, Громоздкому стало очень любопытно, ведь сейчас совпали, казалось бы, несопоставимые вещи - случайный полусумасшедший прохожий и низкорослые полузвериные гости.

Между тем визитеры расселись на тахте напротив музыканта.

Мастер Йок разместился слева, болтая ножками в пурпурных сафьяновых сапожках, а Примавера, Ватт и Товарищ Рыжулькис положили руки в перчатках на колени, преданно уставились на своего патрона и внимательно слушали, изредка одобрительно покачивая своими изящными чалмами.

- Итак, уважаемый Громоздкий, Вы удостоились чести послужить проводником Совокупного Ки нибелунгов. Именно посредством музыки, сыгранной Вами, увеличилась энергетическая емкость перемычки, и нам удалось перейти в этот мир. Йока-йок-йока. - Мастер Йок скрестил руки на груди, но не перестал болтать ножками.

- Это все чумово. Но фишку-то я никак не просеку.

Громоздкий встал, прошел на балкон, взял сигареты, спички, прихватил пепельницу-каску и вернулся в комнату.

Закуривая, он заметил, что появление военного предмета вызвало интерес у молчаливых членов эскорта Главного Мастера.

- Вот и признак того, что пока в мире все подчинено прежним закономерностям. Нет места случайностям в мире! Ведь мы здесь, и здесь же этот рыцарский шлем. Йока-йок-йока. - Лапка-ручка морской свинки указала на каску. - Нам предстоит сражение, Великая Битва за Змееносца... Йока-йок-йока. Но обо всем по порядку. Сейчас весь мир на перепутье, в промежуточном неустойчивом положении. И грядут большие перемены. Планета переходит в новое состояние, в новый звездный знак. Предположительно, и хорошо, если сие подтвердится, что это будет знак Змееносца. Вместе с материальным миром будут меняться и творческие эманации человечества. Йока-йок-йока. Процесс мучительный и трудный, и всегда в переходный период возрастает нестабильность сфер. Собственно говоря, уважаемый Громоздкий, возможны два пути дальнейшего всеобщего развития. Итак, либо следующий знак Зодиака - Змееносец и естественное изменение творческого времени, либо альтернатива - переход в Пуэрперальную Вселенную, появление другой знаковой системы, других движущих сил, других идеалов. Йока-йок-йока.

- Я в полном обалдайсе.

- Ничего сложного в этом нет. Такова эволюция. Рождение нового всегда трудный процесс. Йока-йок-йока. Здесь, у вас на Шаговой улице, в силу стечения обстоятельств, образовалось наиболее выгодное с точки зрения энергетики надсфер место. Здесь и должно произойти рождение Змееносца при участии... участии одного механизма. Йока-йок-йока.

- Что еще за механизм? Давай без тормозов. Не фони...

- Ледовый Цеппелин, как назвали его нибелунги. В нем была накоплена творческая эманация человечества, необходимая для перехода в новое состояние. Йока-йок-йока.

- Кочумайте. Не в кипеж мне с вами разбазаривать. Хоть бы доказательства какие, а то совсем ничего не фирштейню.

Громоздкий хотел было в каске погасить докуренную сигарету, но тревожные взгляды песьеголовых остановили его.

Непотушенный окурок полетел по широкой дуге в открытую дверь балкона.

- Ваше желание естественно. Йока-йок-йока. - Главный Мастер Йок пригладил обеими руками вибриссы усов. - Итак, доказательство первое: Предтеча Змееносца уже здесь. Помните того странного старика с музыкальными мехами?

- Ха-ха-ха! Боб Хайт-то, что ль? Тот олдовый мозгоклюй-то? Ну, ты действительно йокнутый! Головка не бобо? - Сказал Громоздкий и тут же пожалел об этом, потому что Товарищ Рыжулькис слез с тахты, подошел к музыканту, подвел ощеренную морду вплотную к его уху и гортанным голосом пробулькал: "Мы трр-ребуем увв-важения квин-интэссенции интт-теллекта. От-ррек-кайся быст-ррее в ррыц-царя".

Громоздкий вдруг почувствовал, что в комнате прохладно. Особенно зябко стало пояснице.

- Ну, ладно, хорош! Я ж не нарочно, я такой всегда.

Товарищ Рыжулькис медленно вернулся на свое место, и вроде опять потеплело.

- Да-да, Боб Хайт или Радужный Валет есть бродячий... м-мм... энергетический зародыш, назовем это так, будущего Змееносца. - Йок продолжал вещать, не обращая внимания на перемещения своей свиты. - Он пока еще не вошел в полную силу, как бы двоится в пространственно-временном континууме, размазывая свой энерго-функциональный личностный профиль. Йока-йок-йока. На события Предтеча оказывает лишь косвенное влияние, корректируя и направляя их с целью достижения наиболее быстрого рождения истинного Змееносца. То есть самого себя в новой ипостаси. Прямое действие и управление событиями будет ему доступно при вхождении в полную силу, то есть после слияния с Цеппелином...

- Ну, так и слился бы в экстазе!

- Э-ээ, не так-то все просто. Есть серьезнейшие помехи. Йока-йок-йока. - Собеседник музыканта развел ручки в стороны. - Для их преодоления мы и прибыли сюда. Но, впрочем, об этом потом. Сначала закончим с доказательствами... Итак, как уже сказано, доказательство нумеро прима - реальное существование Предтечи Змееносца. Вы с ним уже встречались. Йока-йок-йока. А нумеро секундо - перманентное повсеместное извращение творческого потенциала, накопленного поколениями. Собственно, из-за этого и начал греться Ледовый Цеппелин... Поясню примером, йока-йок-йока. Веками существовала легенда о Летучем Голландце. Но вот некий сочинитель в ваше время берет и переиначивает ее, делает все наоборот. Теперь корабль не корабль, а летающий автомобиль, не знак беды, а символ счастья, вдобавок тот же сочинитель называет все это уж совершенно по-дурацки "Белый Мел Линкольна". Ну, скажите на милость, как можно заменить Летучего Голландца на линкольн? Йока-йок-йока.

Мастер Йок спрыгнул с тахты и забегал по комнате.

- Да, ладно, написал и написал. Мало ли чего пишут. Чего уж там... - Громоздкий хотел простыми словами успокоить разволновавшегося Мастера Йока, но пока он их мучительно подыскивал, Примавера и Ватт ловко подхватили своего патрона под ручки, бережно приподняли и отнесли к кровати.

- "...написал и написал...", йока-йок-йока. - Немного успокоившись, бурчал уже сидящий Йок. - Маленький пример, но показательный, йока-йок-йока... Это с обыденной точки зрения ничего не произошло. А в надсферах любой такой извращенный продукт творческого акта вызывает целую бурю возмущений, меняет уклад и приводит к возрастанию нестабильности. Сейчас же число таких искажений катастрофически возросло. Вы даже не представляете, сколько в мире творческих актов в основе имеющих пересмотр старых традиций! Море необъятное! И нестабильность, йока-йок-йока, громаднейшая! А что это, по-вашему, уважаемый Громоздкий? Из создавшейся сейчас архинестабильности лишь два выхода: либо в эру Змееносца, либо к первому пуэрперальному знаку.

- Что это за первый пу... пуэрп... пуэрперальный знак? - Энергичные речи гостя почти убедили музыканта, он уже уверовал и в возмущенные надсферы, и в Цеппелин, и в будущего Змееносца.

- Знак Шиликуна... йока-йок-йока... Вот мы и подобрались к основной цели нашего прибытия. Итак, мы совместно с Совокупным Бо нибелунгов должны обеспечить переход к Змееносцу, не допустив утверждения пуэрперальной власти... Но проблема-то состоит в том, что Пуэрперальная Вселенная строится на принципиальном подобии наших звездных знаков, йока-йок-йока. Она - кривозеркальное отображение нас самих, и существует глубокая межзнаковая связь симметрий, и поэтому бороться с Пуэрперальностью очень сложно. Ведь крайне важно случайно не повредить в битве ни один из наших устоявшихся звездных знаков. Нельзя задеть ни Стрельца с Овном, ни Тельца с Рыбами, ни даже Скорпиона с Раком, ну, в общем, весь прошлый и уже устоявшийся звездный пантеон не должен меняться, йока-йок-йока... Кроме того, все свойства пуэрперальных знаков нам неизвестны... Лишь чуть-чуть знаем мы о первом, который асимметричен Змееносцу, который уже обозначился Предтечей Шиликуна, который одновременно зовется и сударем-господином, и Купром-Чаромутом, йока-йок-йока... И он с каждым часом набирает силу, ему удалось овладеть Цеппелином и собрать рать, йока-йок-йока....

Мастер Йок замолчал и задумался.

Лишь изредка звуки автомобильных моторов, доносившиеся с Шаговой улицы из приоткрытой балконной двери, нарушали тишину.

Примавера слезла с кровати, подошла к Громоздкому, взяла немецкую каску, стоявшую перевернутой у ног музыканта, высыпала из нее окурки, горелые спички и пепел - на полу образовалась аккуратная серая кучка, и начала тереть потемневший от старости, металлический защитный шлем о свой комбинезон.

По стенам побежали световые полоски - потускневшая поверхность старой каски быстро преобразилась в амальгаму, способную отражать солнечные лучики.

Примавера, глядя в глаза хозяину комнаты, подала сверкающий обновленный шлем.

Завороженный Громоздкий автоматически взял измененную каску, и водрузил ее себе на голову.

Убор плотно охватил голову, словно был сделан по нужной мерке. Внутри, под костями черепа, что-то сухо щелкнуло, перед глазами Громоздкого заплясали огненные пружинки, ему показалось, что руки налились свинцом, а ноги, наоборот, стали легче воздуха.

- Так надо действовать! Остановить, остановить! О, Главный Мастер Йок, дай силу мне! - Новообращенный Громоздкий удивился собственному голосу - слова звучали так, словно на виолончели сыграли пиццикато.

- О-оо, наиважнейших дел у нас впереди множество! Пора, пора приступать, йока-йок-йока.


12

Лана очнулась в летном кресле-лонжероне.

Тело ее было крест-накрест привязано к спинке ремнями безопасности, а руки зафиксированы эластичными бинтами на подлокотниках.

Она хорошо помнила, как второпях выбежала из подъезда с вещами, как в палисаднике перед домом ее догнал чесучовый, как больно стало руке, когда он рывком остановил и развернул ее, но дальше... дальше она надолго стала пленницей огромного стеклянного параллелепипеда.

Лана провела целую вечность, так, по крайней мере, ей казалось, в пустом аквариуме, где напрочь отсутствовала сила тяжести, и невесомое тело девушки совершало бесконечные хаотические движения, отталкиваясь от скользких холодных стекол.

По ту сторону одной из прозрачных стенок она изредка, когда позволяли безумные траектории полетов, могла видеть женщину в плаще и капюшоне, которая чертила двуручным мечом на гладкой пыльной поверхности какой-то странный знак.

При касании стенки аквариума из-под стального лезвия меча сыпались искры, а Лана мучилась в тоске, потому что из-за беспорядочных, навязанных отсутствием гравитации, движений собственного тела ей никак не удавалось разглядеть этот важный знак, лишь огненные полукружия запали в памяти...

Так что, обнаружив себя привязанной к креслу в кабине какого-то летательного аппарата, Лана почувствовала даже некоторое облегчение и подумала: "Все-таки вечное единообразие недостижимого - самая страшная из возможных мук".

Иногда снаружи сквозь толстые зеленые иллюминаторы пробивались всполохи сварки, и тогда, кроме трех пустых кресел рядом, Лана видела полукруглые своды, устланный персидским ковром наклонный пол, уходящий вперед и вверх к большому корабельному рулевому колесу с множеством округлых ручек по периметру.

Вдруг старинный штурвал дернулся, скрипнул и начал вращаться с увеличивающейся скоростью.

Откуда-то сзади появился свет - очевидно, там была входная дверь. Свет был достаточно яркий, и Лана, привыкшая к полумраку темницы, рефлекторно зажмурилась.

Она почувствовала слабый запах петрушки, потом кто-то быстро прошел рядом, и когда девушка открыла глаза, то впереди увидела чесучового сударя-господина.

Чаромут стоял, оперевшись на остановившийся штурвал и выставив вперед левую ногу.

"Водянистая влага... вроде сухой, а словно в каком-то скафандре из водянистой влаги, - наконец-то девушке представился случай внимательно рассмотреть сударя-господина, - кажется, что каждым движением преодолевает вязкое сопротивление... Нет, это не его мир!"

Пола чесучового пальто отогнулась, открылась синяя подкладка, Лана увидела белую букву омегу и вспомнила: "А ведь женщина в капюшоне чертила что-то, очень похожее на омегу! Но что? Как же там складывались линии?"

- Эх, Лана, девятнадцати лет от роду! Лана, которая не знает своего истинного родства и предназначения. Забудь прошлое, твое нынешнее принадлежит мне, Купру-Чаромуту, а в будущем заинтересован сам Шиликун... Ты, Лана, теперь лишь стерженек ключика. Половинка от целого... Прослушай, Лана, то, что составляет бородку ключа к истинному существованию, вторую половинку. Послушай, Лана, мудрое древнее заклинание. - В руках сударя-господина зашелестел кусок пергамента. - Во имя торжества Великого Минуса, ради Рождества Первого Пуэрперального, во имя твоего Бого-знака, о, Шиликун!

А затем, опережая свое эхо, по тесной кабине прокатились отчетливой скороговоркой прочитанные слова, начинающиеся на одну букву.

"Экзерсис эзотерических экзотик - это эллиптическая эвтаназия эволюции".

- Как тебе на слух, Лана? Не чувствуешь ли прилива сил? Ах, ах, какая жалость! А для меня слова эти слаще меда. - Чаромут убрал пергамент в карман. - Ну, ничего, ничего... Тебе и не надо многого знать. Важно лишь то, что ты здесь, рядом с Цеппелином, что формула уже моя, и что Центрифуга почти готова... Это была лишь репетиция, но скоро, очень скоро, наступит сладкий миг перерождения! Теперь уж ничто не сможет помешать мне, а-ха-ха!

Похохатывая, Купр быстро прошел назад, почти задев Лану.

Девушка почувствовала слабые петрушечные флюиды, к которым теперь примешивался отчетливый запах сырости.

Завращалось корабельное колесо.

- Катастрофный! Беречь белокурую! - Энергичные приказания раздавались сзади. - Из омегаплана не выпускать! Ухаживать, кормить! Пока я займусь налаживанием Глаз Босха, приставь к ней меченого Ишачу, он самый надежный. И кого-нибудь из новых минус первых... Смотри у меня! Позицией отвечаешь!

И опять в кабине воцарил полумрак.

"Экзерсис, экзотик, эллипс, эвтаназия, эволюция - кругом сплошное "э-э-э", но..."

Лана подвигала босыми ногами. Оказалось, что они свободны.

И в этот момент девушка почувствовала, что где-то там, далеко, мается Дезидерий.

Закрыв глаза, она увидела металлическую стену, которую ее приятель не может, не знает, как преодолеть.

И она представила, как голыми ступнями прикасается к холодной плоскости, и тепло из свободных ног начинает переходить в бронзу, и, усиливая давление, круговыми движениями Лана изо всех сил стала тереть стену, и скоро, очень скоро, на гладкой поверхности появились бугорки мышц и островки лопаток, которых почему-то было три.

Перед Дезидерием теперь была чья-то спина, а Лана прошептала: "не останавливайся, Дезидерий, сейчас нельзя останавливаться".

Потом пленница открыла глаза и улыбнулась.

"А ведь "э" - неправильная буква, хоть и есть сходство с омегой. Нет, не то... Ничего у чесучового не получится... "Э" слишком раскрыто, всего один большой овал, и перемычка в центре слишком прямая. Не должно быть перпендикуляра к разомкнутому кругу! Нет, совсем не то... Но какую же?... Какую же она рисовала?"

Скрип штурвала прервал раздумья. На этот раз Лану посетили сразу двое.

Один из них, высокий и сухопарый, одетый в цыпленочного цвета комбинезон, с золотистой шерсткой на открытых частях тела, с длинными руками о двух локтях и глазами навыкате, с фосфоресцирующим оранжевым пятном на щеке и коричневым мешочком на груди, болтающимся на привязи вокруг шеи, принялся разбинтовывать руки девушки.

- Дева, я лембой Ишача. Ты нас не бойся... Его Пуэрперальность сейчас занят. Он теперь с Глазами Босха долго будет возиться. Там что-то серьезно нарушилось... Ишь, как Катастрофный туго запеленал... Но ничего, ты не бойся, мы с Кикпляскиным аккуратненько тебя развяжем, а потом будем ухаживать, кормить, поить. Я хорошо знаю, как с молодежью обходиться, и кикимору научу. Кикпляскин у нас способный ученик, он уже много учился. - Ишача кивнул головой в сторону, где второе существо сматывало бинты.

А было оно маленькое, пузатенькое, черненькое, большеротое, с тонюсенькими ручками, и одето в драную синюю курточку не по размеру. Кроме того, существо не отличалось четкой координацией движений, отчего бинты все время путались и захлестывались друг за друга.

"Маленького хочется взять на ручки... Пузыречек кругленький... А длинный похож на худого медвежонка-переростка. И шерстка кудрявистая... А ведь они славненькие уродцы", - и Лана принялась помогать Ишаче и Кикпляскину освободившейся рукой.


13

"Интересно, а почему все-таки наша улица называется Шаговой?" - Дезидерий пешком спускался с девятого этажа. Лифт с одиннадцати вечера и до семи утра не работал.

"Вот все говорят, что название улицы связано исключительно с ходьбой. Шаг, шагать, Шаговая... Но это совсем не интересно. Уж очень тривиально! Надо бы чего-нибудь эдакого"...

Над лестничной площадкой потолок был похож на пятнистую шкуру какого-то животного. Черные пятна на белом фоне.

"Как Ланины бабочки, которых кто-то расплющил по побелке... Надо же, получилось очень похоже на горностая. Я иду под покровом королевской мантии".

Неровные пятна копоти над головой были следами сгоревших спичек.

Если у спички слегка послюнить и расщепить кончик, а потом приставить серой к коробку, направить вверх и, придерживая большим, щелкнуть указательным пальцем, то загоревшаяся спичка полетит и приклеится к потолку. Там она будет гореть несколько секунд, освещая темную лестничную площадку.

В подъезде собирались разношерстные компании, часто развлекавшиеся таким образом. Следы их деятельности и чернели на потолке.

"...да-да, Шаговая... Ага, есть... Ну, предположим, дело было так... Давным-давно в этих окрестностях жил батрак по кличке Ша... Странная какая-то кличка... Ладно, пусть кличка была сокращением от слова "шабер", столь любимого отцом батрака, который был мастеровым и часто пользовался этим инструментом... А еще отец батрака, воспитывая сына, часто приговаривал: "счас, как приварю шабер!". Со всеми вытекающими последствиями... Так и приклеилось к сыну "ша" да "ша"... "Ша, подойди сюда! Ша, пойдем погуляем? Ша, хочешь конфету?" А что? Звучит вполне... Знать бы точно, что такое "шабер"... Потом он вырос, а кличка "Ша" осталась... Так, хорошо"...

Дезидерий спускался, левой рукой чуть касаясь стены. Так было легче фантазировать.

"...трудна была безрадостная жизнь быстро повзрослевшего Ша. Батрачил он на хозяина. Каждый день в поте лица своего валял по десять пар валенок в сырой мастерской, а денег на прокорм семьи еле-еле хватало... Стоп. А какая у него была семья? Ладно, пусть для начала будет вечно злая, простоволосая жена-грымза и штук пять пооборванней и поголодней детей. Так... Валял и валял он себе валенки, но вот однажды в пуке шерсти нашел древнекитайскую игру го"...

Дезидерий остановился, прислушался и посмотрел на часы. Из-за дверей квартиры на пятом этаже раздавались стоны. Они отличались строгой периодичностью: два протяжных, промежуток в десять секунд, три коротких, почти покашливание, опять промежуток, и все повторялось.

"А ведь он парень на вид ничего. Вроде здоровый. Без видимых дефектов".

Дезидерий вспоминал хозяина квартиры.

"Вежливый. В лифте всегда здоровается. Чего ж это он так мучается? Ведь как ни пройдешь мимо дверей, то всегда слышишь эти жуткие стоны. И всегда по часам можно сверить их модуляцию... Два длинных, три коротких... Спросить бы его как-нибудь, да неудобно как-то... Может быть это у него вселенские муки совести проклевываются? Скажем, "ты в ответе за свою розу", или еще что-нибудь"...

Дезидерий возобновил прерванное движение по ступенькам.

"...как же попала игра го в пук шерсти для валенок?... Ага, шерсть была овцебычья, а овцебыков... нет, не пойдет... Овен и Телец... овнотелец - славный шерстистый зверь, очень редкий... овнотельцов тех остригали монахи в древнем тибетском монастыре. Или не тибетском? Скажем, Мефодиева Пустынь... Полубратья полуордена Страха и Трепета... Но совершенно точно то, что монахи те были поклонниками го и частенько, отложив в сторону ножницы, играли. Но строгий настоятель им запрещал отвлекаться. Основной-то доход монастыря был от продажи редкой овнотелячей шерсти... Ох, чего-то и я отвлекся... Да... Монахи в страхе перед настоятелем спрятали все игровые принадлежности в пуке шерсти, а потом забыли. Шерсть же продали на валенки. Ну вот, теперь вроде складно"...

Рука, все это время совершавшая касания стенки, задела жесть почтовых ящиков.

И это означало, что спуск завершен.

Дверь открылась в ночь.

Продолжая импровизировать, Дезидерий вышел на безлюдную Шаговую улицу.

"...батрак Ша случайно нашел игру, заинтересовался, и сам, без посторонней помощи, быстро понял принцип го. Освоил нужные приемы... В общем, гением оказался по части го. Самородком... Дальше-то что? Ага... Стал батрак Ша ходить по базарам и ярмаркам, предлагая сыграть в го на деньги... Конечно же, всех поголовно обыгрывал!... Так... В конце концов, сколотил себе Ша состояние. Стал очень богатым... Жена его сделала химическую завивку, принимала ванну с пеной два раза в день, похорошела и больше не ругалась... Дети растолстели на шоколаде и целыми днями играли в супернинтендо... Ха-ха-ха! Ну, это я уже слишком! Где ты, о, мой внутренний цензор? Спишь, старый брюзга, как и всегда"...

Настроение явно улучшилось, и, при входе в парк Ристалия, Дезидерию уже не казалось, что цель его ночной вылазки совсем уж глупа и безумна.

"Ведь тянет... Тянет меня сюда, и все"...

Он посмотрел на здание Ристалия, подсвеченное прожекторами.

Два темных иноходца словно увлекали за собой квадригу, а чуть видный в ночных тенях, чем-то явно напуганный возница сейчас выглядел как обуза, лишний груз для лошадей, рвавшихся в...

"Куда они? Куда они стремятся? И я куда? А-а, все равно..."

Дезидерий вошел в темный коридор меж деревьев и быстро зашагал по хрустящему гравию туда, где редело покрывало ночи, туда, где призрачный свет отмечал изменение в монотонности растительности, туда, где центр парка Ристалия.

"...но бывший батрак Ша был добрым человеком, и, желая отблагодарить судьбу, дал много денег на постройку стадиона для конных испытаний, нашего дорогого Ристалия, и когда выстроили шикарный комплекс, то долгое время люди, проходя мимо и любуясь на красивое здание с колоннами, лепниной и скульптурами, поднимали вверх большой палец и, восторженно покачивая головами, восклицали: "Ша! Го! Во!", - мол, какой Ша молодец, что, выиграв в го большие деньги, не забыл и о простом народе! - очень скоро весь район, где разместился Ристалий, стали называть "Шагово", ну, а потом и улицу нарекли Шаговой".

Подошвы перестали чувствовать упругое сопротивление гравия, пропал хрустящий звук - гравий сменился ровным слоем песка, и в отблесках сторонних дальних огней перед Дезидерием открылись бронзовые фигуры: два коня в натуральную величину и вихрастые мальчики, сидящие на них.

Кони стояли под острым углом друг к другу. Голова одного почти касалась крупа другого.

Дети, гуляющие здесь днем с родителями, обожали залезать на коней, и бронза местами была отполирована до блеска.

Дезидерий быстро пересек площадку, вспрыгнул на плоский круглый постамент и, опираясь рукой на голову одного коня, залез на круп другого. Обхватывая ногами твердые бока, он придвинулся вплотную к мальчику и прижался к холодной металлической спине.

"Лана! Где бы ты ни была, Лана, я сделал то, к чему ты стремилась!"

Издалека донеслись слабые виолончельные переливы.

"Громоздкий? Но ведь он по ночам не играет"...

Внутренней поверхностью бедер Дезидерий почувствовал колебания. В такт далекой музыке, в теле потертого коня что-то задвигалось. Блестки-пятна отполированной бронзы дрогнули, сдвинулись со своих мест, сложились струями и быстро потекли вперед. Часть из них окрасилась и столбом поднялась вверх. Перед седоком заплясала палитра разноцветных мазков, и Дезидерий, выставив вперед руки, начал падать вперед, сквозь радужную завесу, стремительно сменившую металлическую спину мальчика...

Запах свежескошенной травы. И еще что-то, неуловимо терпкое... Пелена из радужных ворсинок перед глазами... И мысль: ведь в радуге не семь цветов, а больше... И руки обнимают что-то... И мысль: да ведь он имеет форму этот новый восьмой цвет радуги!... Порывы ветра - движение вперед... И мысль: хочу раствориться в гранатовом цвете буквы омеги...

Дезидерий оттолкнулся руками, приподнялся и осмотрелся.

Он сидел на белом коне и держался за небольшой горб, а конь медленно вышагивал по площадке.

Дезидерий встряхнул головой, и движение прекратилось.

Конь остановился и повернул голову к седоку.

На лбу у него серебрился острый полуметровый рог, а ниже под ним, в границах глазных впадин, были два световорота, в которых концентрическими хороводами перемешивались все способные тем или иным образом давать свет принадлежности ночной Шаговой: и матово бликующий постамент, и отражения коней Ристалия, угловатые в свете прожекторов, и с высоты перемигивающийся с паутиной электрических проводов, бешено вращающийся флюгер, и голубоватые искры с дуги последнего трамвая, и жирно-желтые пунктиры осветительных бус над проезжей частью, и даже правильные, почти армейские, чередования светофорных перемигиваний.

Чуть дрогнула верхняя губа, фыркнули ноздри, взметнулась белой волной грива, и горбатый белый единорог с наездником направился к выходу, темневшему меж деревьев.

Перед тем, как ветки скрыли площадку, Дезидерий успел оглянуться и увидел, что скульптурная группа ничуть не изменилась: те же два потертых бронзовых мальчика сидели на конях в тех же позах.


14

Темечко ночи.

Ее последнее смыкание усталыми косточками - между третьим и четвертым часом. Время, когда сон уже не сон, а явь еще не совсем явь...

Света пунктиром зияет улица по имени Шаговая, и Мотляр бредет за Карликом Юриком вдоль фасада дома Семь-Девять.

Нибелунг останавливается, отстегивает от пояса металлическую фляжку и, придерживая рукой рогатый шлем, подносит сосуд к губам. Сделав маленький глоток, он вытирает губы и горестно вздыхает.

- Д-аа... О, времена! Даже авиационный керосин стал низкого качества... А это что такое?

Мотляр и нибелунг стоят перед Глазами Босха.

Вместо "Святого Христофора" и "Святого Иеронима" за стеклом витрины подсвечен фрагмент "Садов земных наслаждений".

- Та-ак... Фруктовый фонтан с совой в дупле, слон и жираф на выпасе, ибис и серая утица, - Юрик пересчитывает старых знакомых, - переводная лань и винтохвостая корова, саблерогий Юникорн и... А где же пряморогий? Смотри, Мотляр, белого Юникорна-то нет!

Художник внимательно рассматривает картину.

Произведения Босха всегда, и даже сейчас, в этой липкой от желтого света, кисельной ночи, он помнит досконально, детали знает наизусть, и действительно - на месте белого единорога, который волею голландского художника вечно был принужден пить вместе с ланью и коровой из одного источника, лишь какой-то кустистый представитель флоры, и одна из веточек этого растения, распластавшись в остролистном броске, обвилась вокруг шеи закинувшего голову темного копытного существа с загнутым назад узловатым рогом.

А еще Мотляр замечает, что это не ошибка копииста - все остальные персонажи обликом соответствуют оригиналу.

Белый единорог попросту ушел и унес механику внутренней магии, и Глаза Босха теперь сковывает паутина гротеска, а мертвящая люминесцентная подсветка еще и припорошила оставшиеся объедки изображения пудрой карикатурности.

- Нет, ты видишь? Мотляр, он же ушел! Ты знаешь, что это значит? - Карлик Юрик не может скрыть свою радость.

- Нет. Откуда же мне знать?

- Мастер Йок прибыл! - И нибелунг опять прикладывается к фляжке. - Мне теперь такое облегчение будет. Миссия упрощается...

Карлик Юрик Керосинин подхватывает свой сундучок и припускает вдоль Шаговой улицы по направлению к Сюповию.

Теперь художнику Мотляру приходится почти бежать за ним.

Они быстро минуют темную громадину дома Семь-Девять.

Слева проскальзывают провалами витрины либрия; и медный сапог над входом в шузетную отпечатывается быстроисчезающим конусом в зрительном поле художника; и светлые пятна огромных таблеток гематогенной сливаются друг с другом, образуя огромное, бешено вращающееся, колесо, быстро укатывающееся назад; и прежде чем Мотляр успевает почувствовать рефлекторно ожидаемый запах сырокопченых колбас, которому по определению должно днем и ночью распространяться из молочной, Юрик перебегает с тротуара на брусчатку, выстилающую трамвайные пути.

Рельсы идут параллельно тротуару лишь до Сюповия. А перед ним четыре металлические ленты сливаются в две, и, миновав стрелку, крутой дугой поворачивают влево, где, ограниченные с одной стороны высокой стеной велотрека, а с другой стройным рядом тополей, опять спрямляются, чтобы уже навсегда исчезнуть за пределами Шаговой улицы.

Не проходит и пяти минут, как художник и нибелунг оказываются у миниатюрного домика на сваях.

Заброшенная будочка стрелочника с темным окошком, дверкой и маленькой крутой лесенкой в три ступеньки нависает над внешней, большей, дугой поворота двойных рельсов.

- Это здесь. Будем ждать. - Карлик Юрик ставит сундучок на брусчатку напротив лесенки в пять ступенек и садится.

За бетонной стеной велотрека что-то звякает.

- Слышишь, Мотляр? - Нибелунг поднимает вверх указательный палец. - Это звуки мягкого металла. Кто-то собирает магний для сварки. Где-то готовят металл металлическое соединение... Ох, не к добру это!

Художник прислушивается.

Начало четвертого утра - время, когда даже тишина отдыхает, - и странно слышать в этот час редкое глуховатое "дзинь-дзинь", будто бы где-то аккуратно перекладывают листы жести.

Скоро звуки затухают и прекращаются совсем, но Мотляр продолжает слушать.

И напряженный слух сквозь звуковую завесу толчков собственной крови улавливает далекое, еле различимое, приблудное треньканье, перенесенное ветром через верхушки тополей, доставленное из-за пределов Шаговой улицы, куда вдоль тополей уходят бесконечные стрелы рельсов, то есть из необъятного никуда...

"Трамвай? Сейчас?" - удивляется Мотляр, и в этот момент красноватый свет зажигается в окошке будки.

- Ну, наконец-то! Дождались! - Карлик Юрик встает, приглаживает мех на полах курточки и поворачивается лицом к лесенке.

Дверца распахивается, и друг за другом появляются две невысокие песьеголовые фигуры в чалмах. Они торжественно спускаются вниз, осматриваются, приветственно кивают нибелунгу и встают по стойке смирно на земле у последней ступеньки.

На фоне освещенного окошка Мотляру хорошо видны их профили - профили длинношерстной таксы и немецкой легавой.

- Это Товарищ Рыжулькис и Примавера. Помощники Главного Мастера Йока, - благоговейно шепчет Карлик Юрик Керосинин.

Следующим в дверь протискивается мужчина в военной каске. Розовые отблески играют на ее блестящей поверхности.

- О, Мотляр! Здравствуй, собрат!

- Громоздкий? Это ты?

Громоздкий спускается и обнимает приятеля.

- Послушай, Мотляр, это становленье. Я сначала ничего не понимал. Сначала казалось, что все это глупость и чушь, но потом... - Сбивчивый голос музыканта воспринимается не ухом, а проникает внутрь прямо через кости черепа. - Надо лишь от себя отойти, повернуться и присмотреться. Как будто шоры в стороны раздвигаются, и поле зрения... нет... выпадает весь осадок, муть уходит, а тебе остается приближающая линза из прозрачного, янтарного напитка... Такая линза, почти как в старых телевизорах, но через которую можно и смотреть, и из которой можно пить, и становится легко, и знаки звучат цветом, и красотища неимоверная...

Последними из будки появляются еще одно создание с собачей головой в чалме и большая морская свинка, одетая в камзол, сапожки и колпачок.

- Смотри, смотри, Мотляр! Вот он сам! Главный Мастер Йок! - Нибелунг кивает в сторону морской свинки, которая, раздувая щечки, начинает говорить.

- Почти все в сборе, йока-йок-йока. Можно начинать, остальные подойдут, йока-йок-йока.

Свет из будки падает прямо на Мастера Йока, подкрашивает его в красный свет, и Мотляр вспоминает, что уже где-то видел такие же рубиновые мордочки с шевелящимися усами...

По проводам над головами собравшихся пробегает волна. Раздается характерное цвирканье - это означает, что к Шаговой действительно приближается трамвай.

- Итак, пора приступать, йока-йок-йока. Готово ли Совокупное Бо? - Мастер Йок вопросительно смотрит на Карлика Юрика Керосинина, который наклоняется вперед и в поклоне, не разгибаясь, выставляет вперед руки ладонями вверх.

- Многофункциональный Ватт, прошу Вас! - Мастер Йок поправляет свой пурпурный колпачок.

Лабрадороголовый расстегивает одну из многочисленных застежек-молний на своем комбинезоне, достает большой четырехгранный гвоздь желтого металла и аккуратно кладет его на ладони нибелунга.

- О, священное золото Фафни! О, свободное единение Бо и Ки! Придай силы нам!

Карлик Юрик Керосинин благоговейно целует гвоздь, а потом размещает его на рельсах, направив острием в ту сторону, откуда должен появиться трамвай.

Вместе со всеми художник Мотляр отходит к ближайшему тополю. Сюда не доходит рассеянный свет от фонарей над проезжей частью, здесь сконцентрирована густота черной настойки ночи, которая совершенно скрывает двух людей в окружении невысоких фигур Совокупных Бо и Ки.

И они стоят плотно, и каждый слышит дыхание соседа, и смотрят в конец тоннеля, где вот-вот должен появиться ночной трамвай.

А он уже близок, и уже отчетливо слышны мерные удары железных колес на стыках рельс.

- Мастер Йок! Ведь пора уже! Надо же начинать отводить пуэрперальную силу. Не пропустить бы... - быстро лепечет Карлик Юрик.

И вправду: на границе Шаговой улицы, там, где растворяются рельсы, теснимые стеной Сюповия и рядом тополей, темнота вдруг и резко сгущается, и появляется плотный движущийся тромб, чернеющий даже на фоне беззвездной ночи.

Вмиг этот сгусток темноты приобретает различимую продолговатую форму, и, догоняя свое характерное звучание, стремительно начинает приближаться к повороту на Шаговую улицу.

Мотляр замечает в руках Мастера Йока дощечку, на которой тот начинает писать фосфоресцирующими в темноте бледно-зелеными буквами, и каждая строчка, словно повторяет изображением ритм ударов колес приближающегося трамвайного болида:

ПУЭРПРЭУП
ПУЭРПРЭУ
ПУЭРПРЭ
ПУЭРПР
ПУЭРП
ПУЭР
ПУЭ
ПУ
П

Художнику кажется, что по мере появления букв воздух вокруг уплотняется, и он уже не дышит, а откусывает куски ночной атмосферы, как песочный торт.

И мучительное глотание каждого рассыпчатого, вызывающего першение в горле, куска воздуха совпадает с прочтением первой "П" в строчке, и письменные знаки складываются в пульсирующие гирлянды, усиливающие напор своего внутреннего ритма по мере приближения к двойному острию образующегося конуса, и в рождении нижнего, одинокого в своей не замкнутости, последнего, прямоугольника буквы "П" участвуют все знаки, как по громоотводу переводя ему накопленную энергию, и... ослепительная вспышка и пронзительное до мурашек скрежетание - то темный трамвай на повороте прокатывается по подложенному нибелунгом гвоздю, выкинув из-под колес павлиний хвост искр, высвечивающий грязный красно-оранжевый бок железного грохочущего вагона.

Мотляр задыхается и жмурится от яркого света.

Сон ли это? Явь ли это? Художнику кажется, что сейчас реальна лишь опора спины - шершавая кора тополя, почти слившаяся с позвоночником, а все происходящее - очередной трюк циркового иллюзиониста, публичное выступление которого сопровождается... нет, обрамлено... нет, заключено в рамку, багет для которой - это звуки, доносящиеся сейчас извне...

Но вот уже - ту-тук, тук-тук - тише и тише успокоенные звуки, которые гасятся своей же колебательной силой и уплывают вдоль по улице, как по большой аэродинамической трубе - рамка ночи раздвигается, сама при этом растворяясь в крепнущем рассвете, и захватывает больше и больше действительности - дальше и дальше, уже совсем далеко от крутого поворота слабеющий слуховой след трамвая, и, в то же время, ближе и ближе он к далекому Мосту, обозначающему другую, дальнюю, оконечность Шаговой.

Трамвай уехал.

Художник открывает глаза.

Ночные бусы-светильники уже не горят, и в серой предрассветной пелене он видит, что вся компания во главе с Мастером Йоком стоит рядом с рельсами.

Мотляр, с опаской оторвав спину от ствола тополя (все-таки дерево - надежная опора), идет к ним и подходит как раз тогда, когда нибелунг поднимает острую пластину, бывшую еще недавно гвоздем.

- Громоздкий, что это? Трамвай ведь мог сойти... Зачем подсунули гвоздь? - спрашивает Мотляр.

- Тс-сс! Это закалка металла металлом. Только так гадательный скальпель первосущности приобретает... - шепчет музыкант в каске, но его прерывает Мастер Йок.

- Тихо! Они близко, йока-йок-йока...

И все поворачиваются в ту сторону, куда отбыл трамвай.

А там внезапно возникший густой утренний туман, скрывает Шаговую улицу. Он сложно движется перед глазами, медленно перекатываясь размытыми многослойными формами. Кажется, что показывают видовой фильм из жизни больших неуклюжих животных (слоны? киты? но точно - что-то округлое...), а глазок камеры запотел, и поэтому движущиеся изображения вместе с четкостью потеряли распознаваемость, но приобрели гипнотический статус. Совсем плоские огромные контуры с неровными и закругленными краями накладываются друг на друга, расходятся в разные стороны, проникают один в другой, создавая тем самым, как ни странно, впечатление завораживающего внутреннего объема и бесконечной глубокой перспективы.

И в далекой глубине мелькает блестка света.

И еще раз.

И в тех местах, где были блестки, стойкими следами остаются белесые кольца.

И блестка появляется вновь.

И кольца тоже.

И свет усиливается своими множественными кольцевыми гало, передаваясь по эстафете слоистых наплывов.

И в момент повторного совпадения колец с блуждающим огоньком включается цокот копыт.

И туман над рельсами вокруг источника звука, совпадающего с движущимся световым пятном, уплотняется и концентрируется, принимая различимые очертания.

Из белесой дымчатой мути выплывает всадник на горбатом белом коне.

На лбу коня светится прямой полуметровый рог.

Всадник, в котором Мотляр узнает Дезидерия, останавливается и спешивается.

Ватт и Товарищ Рыжулькис берут единорога под уздцы.

Дезидерий подходит к Мотляру и Громоздкому, молча жмет им руки и встает рядом.

Трое молодых людей стоят в шеренге плечом к плечу и наблюдают за действиями Совокупных Бо и Ки.

Мотляр замечает, что каска Громоздкого теперь матовая и бархатистая от мелких капелек влаги, конденсирующихся на ее поверхности.

Мастер Йок стоит перед единорогом и обеими руками делает круговые движения в разные стороны. Передние ноги единорога подгибаются, и он опускается на колени.

Ватт и Товарищ Рыжулькис, расставив пошире ноги, натягивают короткие поводья.

На фоне белеющей туманной завесы отчетливо виден контур равностороннего горба единорога.

Карлик Юрик Керосинин, держа высоко над головой острую пластину желтого металла, подходит к животному и вонзает ее в горб.

Клочья тумана накалываются на рога шлема викинга, как воздушные шары на зубья большой вилки, и лопаются, не оставляя следов.

И единорог вздрагивает всем телом.

Нибелунг делает несколько быстрых движений, сопровождаемых звуками, очень напоминающими скрежетание ножа по стеклу, затем вынимает из бескровной разверстой плоти свое орудие, встряхивает его и отходит.

Примавера, поправив чалму и перчатки, начинает копаться во вскрытом горбе, там внутри что-то хлюпает, разрезанная шкура длинными лоскутами хлопает по боку единорога, и невозмутимая немецкая легавая, поднатужившись, извлекает белый треугольник.

"Как будто всего лишь открыли консервную банку", - Мотляр удивляется быстроте и слаженности действий Бо и Ки.

Мастер Йок опять делает быстрые пассы перед головой животного, края раны моментально смыкаются, помощники отпускают поводья, единорог поднимается с колен и встряхивает гривой - на его спине нет ни горба, ни даже шрама от молниеносной операции.

Примавера торжественно передает белый треугольник Мастеру Йоку.

Мотляр, Дезидерий и Громоздкий подходят ближе.

Каска Громоздкого уже не бархатистая: по ней лениво текут струйки конденсата.

В ручках морской свинки лопаточная кость с разводами, похожими на потеки кофейной гущи.

Мастер Йок, покачивая плоскую кость, начинает медленно читать вслух: "час выбора и час разлуки совпасть должны, когда, вкусив колючий плод у дома взглядоисправления, где радуги оплот, изборники шагнут к победе самоотречения, и завершится становление, и земноводный будет усмирен".

- Взглядо... исправления? Где это? - Усталый Карлик Юрик прикладывается к фляжке.

- Так это же Моргалий! - неожиданно для самого себя восклицает Мотляр.


15

- Нет, не так. Ты очень коротко, быстро прерываешься, а надо последний звук тянуть. Вот так: му-р-рр-ррр... му-р-рр-ррр... И тогда мурлыканье само себя поддерживает, и получается плавно, как будто струйка воды медленно течет: му-р-рр-ррр...

Голова Кикпляскина лежала на коленях Ланы, и девушка медленно водила пальцем за остреньким ушком. Они сидели на мягком ковре между креслами в кабине омегаплана.

- А есс-сли я вот так...

Голосовой аппарат кикиморы позволяет издавать или громкие пронзительные вопли, или зловещий шепот, одно из двух, и поэтому Кикпляскину было очень трудно осваивать плавные звуки без шипящих и свистящих, но он старался изо всех сил.

- Сс-сму-рршш...

- Ой, как смешно! - Девушка расхохоталась.

Кикпляскин поджал губы и надул щеки. Личико кикиморы стало темно-синим.

- Ну, ну, не обижайся. Это я ведь не со зла. - Лана ладонью провела по лежащей на коленях тыквообразной голове ото лба к затылку и почувствовала нарастающую вибрацию.

Заскрипело рулевое колесо, и в кабину вошел Ишача с картонной коробкой в руках.

Увидев посиневшего Кикпляскина, лембой бросил коробку и кинулся к кикиморе.

- Ты что, дева! Так нельзя с кикиморой! У них же самоклеящиеся губы, их смыкать нельзя, а носовые ходы только для крика особого служат... Давно он так? - Ишача своими шестью гибкими пальцами пытался разжать рот, но фиолетовые губы не поддавались. - Если больше двух минут не давать кикиморе обновлять внутри себя воздух, то она неизбежно бабахнет. Телесная оболочка взрывается - ххрясь!... и даже следов от Кикпляскина не останется.

- Но я же не знала! Я же только мурлыкать учила! А он обиделся, мордочку тяпкой сделал, губки плотно поджал... - Лана надавила на щеки Кикпляскина, который закатил глаза и дрожал всем телом.

- В них же упакована сферическая конструкция огня... И даже динамит сделан по принципу кикиморы... Ведь Нобель тоже был из таких... Он, наверное, разобрался в стихии своего тела... Ученый все-таки... И перевел на химический язык... Получил мощное взрывчатое вещество... Освободил упакованный огонь... У-у-уф! - Ишаче с помощью Ланы удалось наконец-то раскрыть рот кикиморы.

Кикпляскин задышал, щеки опали, и личико опять приобрело нормальный асфальтовый цвет. Он часто заморгал, и тонкогубая щель рта раздвинулась в улыбке.

Успокоившийся лембой уселся на подлокотнике кресла, разместив двулоктевые руки на коленях.

- Вроде все обошлось. А то я сильно забоялся. Ведь я к нему прикипел. - Ишача кивнул в сторону лежащего на ковре Кикпляскина.

- Обидно было бы, если бы Кикпляскин из-за нас распылился... Да еще здесь, внутри омегаплана... Пусть Его Пуэрперальность со своим ногтем над кикиморами издевается...

- Дорогой Ишаченька! Расскажи про ноготь Чаромута.

- О, в нем самая его сила! Когда Куприще сердится, то всех собирает, выбирает кикимору послабей, ногтем по личику проводит, рот мигом запечатывается... А он-то при этом наслаждается и нас заставляет смотреть на мучения несчастной... Тьфу, гадость непристойная!

Почти раздышавшийся Кикпляскин поперхнулся и закашлялся.

- Ишаченька, а лембои-то почему его боятся? - Лана легонько постучала по спине кикиморы.

- Почему? Сейчас покажу. - Ишача слез с подлокотника и прошел вперед к штурвалу.

- Иди-ка сюда, дева.

Лана подняла ослабевшего Кикпляскина с ковра и положила легонькое тельце кикиморы в кресло.

- Отдыхай, маленький, намучился...

Подойдя к лембою, девушка увидела, что за штурвалом в полу сделан люк.

Ишача наклонился и откинул крышку.

- Смотри, дева, что двигает омегаплан, откуда его сила.

Перед ними открылось начало уходящей вниз бесконечной трубы, стенки которой состояли из шевелящихся переплетений флуоресцирующих желтых полосок. Лана разглядела, что полоски представляли собой завязанные мохнатые галстуки, нанизанные друг на друга. Их шейные петли были перекручены наподобие лент Мебиуса. Внутри каждого кусочка пространства, ограниченного этими закольцованными поверхностями без начала и конца, медленно вращался широкий язык соседнего галстука.

- Что это?

- Это лембойный гравископ. Купр своим пуэрперальным ногтем выкраивает из шкуры лембоя галстук. Представляешь? По живому режет при всех... Ну, лембой, конечно, гибнет, а закройка идет сюда. Чаромут один секретом владеет, как завязать и расположить галстуки, чтобы хитрая механика против земной силы тяжести заработала... Все лембои знают, что чем больше уложено здесь галстуков, тем выше летает омегаплан...

Ишача погладил спереди свою шею.

- Интересно, куда же ведет эта труба?

Лана наклонилась над отверстием, и светящиеся галстуки сразу же ускорили свое вращение.

- Это не труба, а ход... Ну, ладно, ладно. Ты, дева, поосторожней. Всяко может случиться. - Лембой мягко отстранил девушку, закрыл люк и огляделся.

- Слушай, я же совсем забыл!

Ишача стремительно ринулся в хвост омегаплана и вернулся с картонной коробкой, брошенной у входа.

- Я ж тебе, дева, подарок принес. На, держи. - И лембой передал коробку Лане.

Внутри лежала пара женских сапог с маленькими золотыми шпорами в виде крылышек бабочек.

Точно такие Лана видела во сне.

- Красиво, правда? Шпоры я сам сделал. - Ишача провел рукой по оранжевому пятну на щеке. - Когда мы с Купром-Чаромутом на Ледовый Цеппелин упали, то часть металла ко мне прикипела. Я потом его аккуратненько счистил и в тайне от Его Пуэрперальности шпорки эти выковал... А сапожки мне Ойя, дочка дядюшки Арно, оставила. В благодарность... Сама замуж вышла, к мужу переехала, но после свадьбы в родительской бане сапожки поставила с записочкой: "Спасибо милому бабаю за точное гадание"... Э-эх, вот были люди на родной Хунукке!

- Спасибо, миленький Ишача! Очень симпатичненько!

- Одевай, дева, быстрей! Хватит тебе босой шлепать.

Лана поставила сапоги на пол и присела на кресло рядом с Кикпляскиным, который ласково погладил плечо девушки и вздохнул.

Высокие голенища плотно охватили икры.

Лана встала.

Звякнули шпоры.

- Послушай, Ишача, я знаю, как предохранить Кикпляскина. У тебя есть что-нибудь сыпучее?

- Только немного прибрежного песочка из родимых мест. - Ишача прикоснулся к мешочку на груди.

- Надо присыпать им губы кикиморе. Песок обязательно прилипнет, образуется корочка, и рот никогда не сможет склеиться.


16

Ранним утром по безлюдному парку больницы Крестокрасные Дебри ехал Дезидерий на белом единороге.

Чуть сзади и справа от головы гордого животного шел Мотляр, а слева, держась за стремя, Громоздкий.

Двухэтажной второй шеренгой за ними шествовали представители Совокупных Бо и Ки: Мастера Йока нес на плечах Товарищ Рыжулькис, а нибелунга - Ватт.

Примавера вышагивала рядом и несла сундучок Карлика Юрика.

Больничные корпуса были скрыты деревьями и кустами, растущими по обе стороны дорожки.

Сплошная стена перистой остролистной бузины сменила частокол влажных от росы стволов черемухи, когда на очередном перекрестке процессия повернула. Миновав еще один поворот, они вышли к Моргалию, окруженному строительными лесами.

Очутившись на открытом месте, единорог сразу же ускорил шаг, обогнал компанию, подошел к старому конскому каштану, росшему напротив входа в здание, остановился и вопросительно посмотрел на своего седока.

Дезидерий слез, отошел в сторону и встал рядом с остальными.

Юникорн вздохнул и боднул ствол разлапистого дерева. От импульсивного движения на его белой шкуре сверкнули бриллиантовые россыпи капелек утренней росы, которые сложились в атласные складки, обрисовывая барельефы мощных мышц.

Ветки качнулись, волна дрожи пробежала по продолговатым листьям, и на землю упали три зеленые плода, покрытые шипами.

Примавера быстро собрала плоды и передала их покинувшему плечи помощника Мастеру Йоку.

- Итак, последний этап, йока-йок-йока.

Ручки морской свинки ловко счистили зеленую кожуру, и открылись блестящие бугристые каштаны.

- Это ваш завет. Держите и ешьте, йока-йок-йока.

Он вручил Громоздкому, Мотляру и Дезидерию по каштану.

- Как это "есть"? Они же конские... - Мотляр рассматривал лежащее на ладони коричневатое тельце плода.

Примавера, Ватт, Товарищ Рыжулькис и Карлик Юрик Керосинин стояли против восходящего солнца и, не мигая, смотрели на художника. И цвет глаз у них был совершенно одинаковый - восемь ровных янтарных линзочек играли глубинным светом.

- Кто сказал, и в каких скрижалях помечено, что они должны быть сладкие, йока-йок-йока? Корни самоотречения глубоки, а плоды его горьки... Впрочем, дело в высшей степени добровольное... - И Мастер Йок скрестил ручки на груди.

А Дезидерий и Громоздкий, быстро вылущив зеленоватые сердцевинки, уже жевали, и, глядя на них, художник тоже очистил свой каштан и положил его в рот. Но жевать не стал, а лишь подвигал челюстями, спрятав плотное ядрышко под языком.

- Хорошо. Каждый из вас сделал свой выбор, йока-йок-йока. Теперь же, выслушайте подробности о противостоящей стороне. Вот то немногое, что мы знаем о Предтече Шиликуна.

Мастер Йок поставил ножки в третью позицию, отчего сразу же приобрел очень торжественный вид, тут же подобралась и расслабившаяся было его свита.

- Итак, хорошо известно, что русалки всегда женщины, но случается, что раз в десять тысяч лет среди них появляется существо противоположного пола. Таково извечное стремление природы к равновесию, не терпит она перекоса ни в чем, хоть малой толикой, но старается скомпенсировать.... йока-йок-йока... Появляется мужчина, но русалка по всем внутренним функциональным признаками, йока-йок-йока... Обычно такие русалы, по сути своей - разумная ошибка природы, существа нестойкие и быстро распадаются, и сообщество нормальных русалок, как и должно быть, всегда остается моногамным. Однако сам принципиальный факт появления русала сохраняет баланс сил, йока-йок-йока... Но однажды произошло роковое стечение обстоятельств - в тот самый момент, как ранней весной в глубине озера из большого кома отложенной осенью лягушачьей икры возникало тело русала, на поверхности воды произошло ужасное убийство. Молодой немой рыбак Гриша Орешонков из ненависти с помощью сети утопил на рыбалке старика, йока-йок-йока... Гриша-то думал, что противный старик, искалечивший жизнь многим родным, приходится ему отцом, но глубоко заблуждался, способствуя лишь смерти отца своего единоутробного брата, то есть: не сын утопил не отца, йока-йок-йока... Там еще много было роковых совпадений, но важно то, что в тот момент произошел мощнейший, невиданной силы, всплеск человеческой ненависти, которая тут же впиталась только народившимся телом русала, и ошибка природы приобрела стабильность в материальном мире, йока-йок-йока... А потом, выбравшись не без чьей-то помощи на сушу, русал нашел какой-то способ значительно увеличить свою энергетическую пуэрперальную потенцию и стал Предтечей Шиликуна.

- Откуда вы все это знаете? - Мотляр прервал паузу.

- Ледовый Цеппелин всегда общался с надсферами... Ведь нибелунги спрятали его поблизости от того места, где произошло рождение русала. - Карлик Юрик погладил свой шлем. - А тебе, Мотляр, придется теперь взять на себя мою функцию. Береги валькирию.

- Да-да, совершенно верно... А теперь идите и не оглядывайтесь, йока-йок-йока. - Мастер Йок простер свою ручку по направлению ко входу в Моргалий.

- О, Мастер Йок! И Бо, и Ки! А как же? Как же мы справимся без вас? - Громоздкий побледнел.

- В потоке времени час выбора и час разлуки совпасть должны, а в предвечное... туда дорога открыта только рыцарям полного самоотречения... рыцарям с Шаговой. А мы... все мы лишь отголоски вашего творческого гало, йока-йок-йока, и наше место в надсферах. Идите же, Предтеча ждет вас. Прощайте, йока-йок-йока...

И эхом еще несколько секунд умирало йоканье, а на площадке, окруженной бузиной, уже стояли только Громоздкий, Мотляр и Дезидерий.

И они пошли к двери, и распахнули ее, и вошли внутрь, и шедший последним художник успел выплюнуть горький плод, и он глухо ударился о дощатый замусоренный пол, но никто не заметил...


17

- Итак, Лана, наступил твой час.

Купр-Чаромут стоял на постаменте, и его слова, как вязкие капли, разбрызгивались по непривычно тихому залу. Монтажно-строительные работы в подземелье Самолетки завершились.

- Центрифуга собрана. Все готово.

Два лембоя крепко держали девушку за руки. Осторожно, так чтобы самим не коснуться металла, они прижимали ее спину к покатой поверхности Цеппелина.

- Но прежде ты должна узнать свое истинное родство.

"Спасибочки. Я -то уже знаю, кто была та женщина в капюшоне".

- Ты, Лана, валькирия.

Чуть поодаль, полукругом, стояли все кикиморы и лембои.

"Они похожи на те маски у Визионавия. Ряды пустых дырок на бугристой, черно-желтой глине".

- Лишь валькирия может выдержать излучение Цеппелина.

Спиной Лана чувствовала приятное тепло.

Еле различимое мурлыкание донеслось из первых рядов окружающей Цеппелин толпы.

Лана повернула голову - слезным блеском среди монотонных рядов темных отверстий выделялись четыре глаза. Два принадлежали лембою с оранжевым пятном на щеке, и два - кикиморе с покрытыми пепельной корочкой губами.

"Молодец! Он все-таки научился".

- И лишь валькирия может летать. Летать - вот истинное предназначение валькирии. И ты наконец-то будешь летать. Скоро, очень скоро. Ха-ха-ха!

Чесучовое пальто плотно облегало фигуру Его Пуэрперальности. Ткань словно слилась с телом Чаромута, и снизу казалось, что на постаменте стоит небольшая ракета, готовая к старту. А широкополая шляпа - это локатор, улавливающий космическую мощь, изливающуюся на властителя лембоев и кикимор.

- Летать, конечно же, летать... Но отнюдь не бессмысленным свободным полетом, отличающимся шараханьем в разные стороны, а выверенным и точным, завершенным и сконцентрированным, круговым движением.

"Пропала, исчезла его водянистая влага... А вдруг я ошиблась? Вдруг у него все-таки правильная формула? "

- Полету твоему придаст совершенство центробежная сила. И включится Центрифуга, и завращается Цеппелин, и полетит внутри него Лана. Но полетит она по кругу против часовой стрелки! Ха-ха-ха! Да-да, я раскручу Ледовый Цеппелин против часовой стрелки, и создастся внутри него сила тяжести, ровно в пи число раз превышающая земную! А потом я трижды прочту формулу Мастера Йока! И тогда эманации творчества, накопленные в надсферах, освободятся и, смешавшись с потенциалом всеобщего хаоса, перейдут ко мне! И Пуэрперальность стократ усилится! И придет ко мне власть над творческим процессом человечества! И явится живой Бого-знак творческого антивремени! О, Шиликун!

"Неужели все зря? А Дезидерий? А остальные? Неужели интуиция меня подвела? Нет, нет! Нельзя поддаваться!"

Лана опустила глаза и увидела, что шпоры на ее сапогах движутся.

Так медленно колеблются бабочки, разноцветным ковром собравшиеся в жаркий полдень на почве у ручья. Они опускают свои микроскопические хоботки и впитывают воду, а кружевные страницы их крылышек лениво смыкаются и размыкаются, пока продолговатые перетянутые тельца утоляют жажду.

И наблюдая за перемещениями тонких золотистых лопастей шпор, Лане почувствовала нужную букву.

"Полукружья плавные, как контур крыльев бабочек, почти готовые к смыканию, надо только повернуть... Так ведь это была буква "з"! Она правильная! Ведь именно ее чертила мать валькирия! Никакое не "э"! Должно быть "з, з, з" - много раз"...

А Купр-Чаромут уже заканчивал свою речь.

- Число пи - вот граница твоего вращательного полета. И границу эту определил знак Шиликуна. О, Шиликун, явись Рождеством Бого-знака!

Лембои толкнули Лану назад, она провалилась сквозь стенку Ледового Цеппелина и очутилась в тесной каморке, окруженная зеркалами.

В этих зеркалах не было ее собственных отражений, а мелькали лишь какие-то скругленные зигзаги, похожие на переливчатых сине-зеленых дождевых червей. Толстые эти черви задергались, на них появились желтые пояски, они начали изгибаться, заплясали, сложили хоровод концентрических окружностей, затягивая девушку внутрь...

Снаружи Купр-Чаромут достал пергамент с формулой.

И нажал кнопку пуска Центрифуги.

Ледовый Цеппелин, прикрепленный ажурной штангой к электрическому мотору, начал равноускоренно вращаться.

Купр-Чаромут внимательно следил по карманному приборчику за изменением силы тяжести внутри Цеппелина.

Когда стрелка измерителя приблизилась к числу пи, Предтеча Шиликуна глубоко вдохнул и приготовился прочитать формулу.

Но в этот момент капсула омегаплана бесшумно разломилась надвое. Как будто бы поперек раскрылся большой дорожный баул. Половинки ее образовали рядом с постаментом большие рупоры, направленные на Ледовый Цеппелин, продолжавший со свистом рассекать воздух.


18

В коридоре Моргалия звучала музыка.

Ее медленно разжимающаяся пружина подхватила Громоздкого, Дезидерия и Мотляра, обняла, разместила по одному между своими пока еще не окрепшими спиральными витками и, еще до проявления неизбежной гармоничной упругости мелодичного стержня, предписанной законом сочинения этой пьесы, мягко подвела к полуотворенной двери.

"Болеро. Равель, - отметил Громоздкий, - но почему-то сильно плывет звук".

Когда они гуськом вошли в комнату, то стало ясно, почему болеро звучало так необычно - кто-то играл пьесу на баяне.

- Заходите, рыцари самоотречения.

Старик в капитанской фуражке, сидевший на стуле, перестал перебирать кнопки и клавиши и положил руки сверху на меха. У ног его желтел распахнутыми внутренностями футляр от баяна.

- По-разному вы прошли становление. И гало было у каждого из вас соответствующее... Кто-то имел дело с рыжим воином-карликом, кто-то с одетыми философствующими животными, а кто-то в распавшейся мозаике нашел единственный цвет и движения источник... Но сейчас важнее то, что будет. Двое из вас приобретут больше, чем один потеряет. И лишится один любви, а другой продолжит летный род. Найдется то, к чему стремление томило, но ремесленное исчезнет. Но лишь к одному из вас вернется гало, и пребудет ноша вечно с ним...

"Может, зря?" - Мотляр вспомнил про выплюнутый конский каштан.

Старик, чуть касаясь, провел пальцами по складкам мехов, и на свет появились три одинаковые пергамента с фиолетовыми буквами.

- Вот, что осталось сделать. Формулу хором должны прочитать три рыцаря самоотречения. Только в этом случае она подействует. Громко и отчетливо читайте сюда.

И он показал на раскрытый футляр, лежащий на полу.

Громоздкий, Дезидерий и Мотляр подошли и взяли каждый по плотному кусочку пергамента. Потом они встали на колени перед футляром и наклонились.

Старик опять начал наигрывать.

И, вместе с товарищами под болеро вслух перебирая письменные знаки, Громоздкий краем глаза заметил, как в желтых глубинах футляра мигнул своим красным пятном Юпитер, а потом кирпичная поверхность Марса сложилась каналами в суровое лицо, и на коричневатом морщинистом диске Венеры заструились светлые полоски, линии на диске планеты любви стали уширяться, захлестываться, менять свой цвет, появилась ворсистость - и вот уже перекрученные желтые галстуки образовали шевелящиеся стенки бесконечного слухового хода, поглощающего, удерживающего и увлекающего хором произносимое рыцарями...

А в подземелье Самолетки из рупоров, образованных остатками омегаплана, опережая уже открывшего рот Купра-Чаромута, тройным виолончельным пиццикато, стократ усиливаясь осью вращения Ледового Цеппелина и отражаясь от сплошных стен, зазвучали заветные слова.

"Замененный з-знаком"...

И бугорки внезапно набрякших прыщей покрыли рябью гладкое лицо Его Пуэрперальности, а порыв ветра от Цеппелина распахнул полы чесучового пальто.

"... заложный з-згинет"...

Сударь-господин застонал.

"... з-земноводный"...

Бугорки на коже Купра-Чаромута лопнули, открылись кратеры оспинок, в каждом из которых извивалось в агонии по одному черному головастику.

"... земным з-заветом зардеет"...

И все собравшиеся лембои и кикиморы закашляли и зачихали, когда открывшиеся белые омеги на синем шелке подкладки чесучового пальто начали медленно смыкать свои концы.

"... Змееносца з-знамя".

А в это время в Моргалии на капитанской фуражке сидящего старика две ослепительно яркие буквы альфы устремились навстречу друг другу и наконец-то слились в единый знак.


КОДА

Оглавление




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]