[Оглавление]




ПРЕДЧУВСТВИЕ  БЕДЫ


У Мигеля


* * *

Утро провел в Таллине. Самое одинокое время - первые проблески дня, рассвет, пустынный город, тяжелая от влаги листва, камни, поросшие мхом, чахлые сосенки на берегу, прохладный песок, ленивое серое море... Все застыло перед новым циклом, тоска... Это надо видеть. Это молчание нужно слышать. Это невозможно почувствовать постороннему и равнодушному... Вот по этой дорожке я шел к морю, мне было лет семь, потом шестнадцать... потом я уехал... На ней все тот же гравий. Наверное, не тот, но очень похож. Полянка, в середине рос дуб. Это он стоит, что для него полсотни лет... Разница в длительности жизни, моей - и домов, камней, деревьев, не просто удивляет - пугает, мои двадцать тысяч дней для них один миг.

Мои родители рано умерли, так что в десять я был уже один, рос у бабушки. Домик у дороги, что вдоль моря. Вот он, в нем и теперь кто-то живет. Меж известняковых плит, которыми вымощен дворик, растет новая трава. Я не могу приближаться, это слишком для меня. Достаточно, что все это есть...

Наконец, понял, хватит мучить себя, пошел на автовокзал, купил билет, перекусил в буфете. Булочки пахнут по-прежнему, ваниль и кардамон... знакомые бутербродики с луком и яйцом... И уехал в Муствее, небольшой городок около Чудского озера, там жил Мигель. Вернее, за городом, на дороге, что огибает озеро. Он обещал встретить, и адрес написал, из чего я сделал вывод, что не встретит.



* * *

Но я и не ждал этого, встречи, как проводы, мне тягостны. Люблю неожиданно появляться и исчезать, тогда чувствую себя путешественником, открывателем, а не туристом, которого обслуживают и охраняют. Еще в поезде тщательно изучил его письмо. Из простых листков я извлекаю массу интересного, письма выдают много такого, о чем человек говорить не хотел. Как он написал... - "вопрос жизни и смерти"?.. Я не поверил. Ради этого письма никогда бы не тронулся с места, какая-то фальшь в нем проступала. Если б не картины... Мне было мало, я хотел новых картин. Ну, да, эгоист, но, в сущности, кто он мне?.. Поправил ему лицо, купил картины... потом он исчезает на годы... Решать чужие проблемы в чужой стране... не желаю, и невозможно.

Несколько часов на автобусе... В августе в этих краях прохладно, осень где-то наготове. Впрочем, и июль не сильно отличается. Сначала за окном плыла назад тусклая равнина, потом холмики, холмы... по мере удаления от моря, природа несколько оживляется. Я как-то был здесь, тихое захолустье, автостанция у дороги... Как я и предполагал, никто меня не встретил. Зашел в лавчонку, купил две бутылки яблочного вина, буханку белого хлеба, увесистый кусок полукопченой колбасы, и пошел по дороге к озеру.



* * *

Пейзаж здесь живей, чем у морского берега, но все равно северное разнообразие, довольно монотонная картина. Недаром голландцы сильней всего в натюрмортах, рисунках, жанровых сценках, мифологии, библейских темах, и мало нового внесли в пейзаж. Потом начал спорить с собой, вспомнил Рейсдаля... Вот что значит, вышел на природу заученный человек.

Я шел по обочине хорошей асфальтовой дороги, потом она сменилась приличной грунтовой... мимо не спеша проезжали машины. Здесь некуда спешить, и это мне нравится... По левую руку от меня до горизонта простиралось поле, местами жидкий кустарник, за ним кое-где виднелись крыши хуторов. Дорога слегка изгибалась вправо, постепенно приближаясь к озеру, наконец, осталось метров триста, я уже видел воду. Слева открылась большая поляна, окаймленная редкими кустами, и на ее середине, метрах в семидесяти от дороги, возвышалось удивительное сооружение.

Не могу назвать это домом, язык не поворачивается. Если вспомнить вавилонскую башню Брейгеля, уменьшить ее... Нечто подобное я увидел. Башня из красно-коричневого кирпича, метров пятнадцати в диаметре, высотой с пятиэтажный дом... большие круглые окна. Крыши не было, сверху свисали клочья прозрачной пленки. Судя по окнам первого этажа, на которых навешаны какие-то тряпки, здесь жили.

"На пятом километре от города найдешь мою башню..." Это в письме. Я принял его слова за обычную болтовню. А тут, действительно, увидел ожившую фантазию Брейгеля...



* * *

Но у Брейгеля полно окон и дверей, а здесь ни одной двери... Со стороны дороги входа не было. Окна первого этажа на высоте трех метров, заглянуть в них невозможно. Я пошел кругом. Никаких признаков жизни, полная тишина. С дороги иногда слышался гул и скрип гравия, проезжали машины, а из дома ни звука... Кажется, никого, а ведь он знает, что приеду.

Я постепенно поворачивал, наконец, оказался с задней стороны дома, увидел высокое крыльцо тоже из красного кирпича, и дверь в дом. На крыльце тощая женщина в платье гораздо выше колен и старомодной шляпке прыскала перед дверью бензин из канистры. Дама в шляпке спешила. Я окликнул ее, она, ничуть не смутившись, спросила:

- Спички есть?.. Опять забыла...

Канистра была почти пуста, бензина, сразу видно, маловато чтобы поджечь такую махину. И вообще, трудно было поверить, что хоть что-то здесь может загореться. Дом, правда, на небольшом возвышении, но через дорогу озеро, берег в камышах, топь непролазная... Стены башни на высоту человеческого роста обросли мхом.

- Спичек нет, - я ответил старухе, поддавшись ее тону, будто ничего не видел. И сам спросил:

- Хозяин где?..

- Мучитель в бане - она говорит, - ладно, сегодня не вышло, я еще приду...

Махнула рукой и пошла в сторону соседнего дома, метрах в двухстах, отделен полем и полосой низкорослых сосен.

- А где баня?.. - я спросил ей в спину. Она махнула назад, в сторону кустов:

- Там речка, - и пошла.



* * *

Не знаю, как будет в другой раз, но этот поджог протекал мирно и кончился ничем.

На крыльце воняло бензином. Я дернул за роскошную бронзовую ручку, дверь плавно открылась. Узкий коридор привел меня в круглое помещение в середине здания. Вертикальная труба пяти метров в диаметре, я стоял на дне. Выше последнего этажа на отверстие натянута прозрачная пленка, через нее виднелся кусок серого немытого неба. Темновато... Вдоль стен на нескольких уровнях карнизы с перильцами, на верхних этажах по две двери, на нижних двух - по семь или восемь дверей. С этажа на этаж вели узкие крутые лестницы.

Я подчитал примерный периметр здания - около пятидесяти метров. Если по восьми комнат, по числу дверей на нижних этажах... то каждая из них примерно 6 метров в ширину у наружной стены и около четырех у внутренней... странная форма... Это было немалое сооружение. Что же на верхних трех этажах, там всего две двери?..

Воды на полу не было, дожди не проникали сюда. И то хорошо, подумал я, потому что панически боялся сырости. Родился в этих краях, на плоской болотистой земле, и как только немного вырос, убежал в Россию. Были и другие причины, более веские, чем сырость, но это долгий разговор.



* * *

Пусто и тихо, ни звука снаружи. Обожаю тишину, но эта не обрадовала. Но надо отдать должное строителю, стены фундаментальные. И никакой штукатурки, украшений, голый красный кирпич, на диво неровно положенный, надо постараться, так неряшливо уложить...

Толкнул дверь, что была рядом, она открылась, и я вошел в комнату странной формы в ней было одно большое круглое окно, похожее на судовой иллюминатор. Здесь, судя по обстановке, жили, если это можно назвать жизнью. Кирпичные стены, цементный потолок, пол тоже из цемента, частично закрытый старыми газетами... кровать, на ней какие-то серые тряпки, у окна большой стол, заваленный грязной посудой, от нее пахло несвежими объедками...

Этот интерьер удручал меня, хотя я видел много убежищ, халуп, подвалов, я ведь везде искал художников, и где только не жили эти существа... Были и в моей жизни времена, когда я пропадал в зловонных дырах. Но то, что я увидел, все равно поразило меня - огромное строительство, гигантомания - и груда объедков, немытая посуда... Большой замысел - и нелепое, неряшливое исполнение.

С тяжелым чувством я вышел из комнаты, потом из дома, и направился в сторону кустов, за которыми баня.



* * *

Впрочем, неряшливостью меня не испугаешь. А вот встреча с малознакомым человеком на его территории всегда связана с тягостным напряжением.

За кустами оказался неглубокий овражек, по дну протекал ручей. Я перешел овраг по мостику, поднялся к низенькому срубу из потемневших огромных бревен. Только собрался войти, как дверь распахнулась, и из бани выскочила огромная голая баба. Видимо не заметив меня, хотя это было сложно, она добежала до воды - и плюхнулась на дно, глубина здесь не превышала полуметра. Шлепнулась и начала кататься, разбрызгивая воду. На дне был слой черной грязи, она с самозабвением размазывала эту дрянь по всему телу, что-то негромко напевая... Она шлепала себя по огромному животу, по бедрам... груди мотались из стороны в сторону... Я, оторопев, наблюдал, она по-прежнему не видела меня. Всю жизнь обожал такое богатое безмозглое мясо, жена ловила мои взгляды, упрекала, но я не изменял ей... потом досыта наигрался... Наконец, вся женщина превратилась в темный чурбан и потеряла для меня интерес.

Я отвернулся, постучал в дверь и, не услышав ответа, вошел.

В предбаннике было полутемно, я разглядел большой стол из прочных досок, скамью... На краю скамейки пристроился человек, он писал в блокнот на коленях, пренебрегая пустой поверхностью стола. Человек поднял голову и сказал:

- А, это вы... я сейчас.

Это был Мигель.

Он был потрясающе красив, со скульптурным подбородком, носом с небольшой горбинкой, высоким лбом... Мужественное лицо героя и победителя.

Мое творение. Я гордился собой. Нос, уши... мимика - я говорил. Теперь нечего скрывать, и мышцы шеи чуть-чуть подправил, голова сидела свободно и гордо, не то, что раньше...

Он улыбнулся мне - просто и доброжелательно.

- Милости просим, - говорит, - вы страшно нужны мне. Я все вам понемногу покажу и расскажу.



* * *

Я довольно избалован успехом, умелостью рук, но такого лица все равно не ожидал. Красавчик!.. Правда, особого благородства не заметил, но ничто не возьмется из ничего...

На пороге появилась баба, увидев меня, ничуть не смутилась, спросила страстным шепотом:

- Я подожду на лавочке... Будем дальше лечиться?..

Мигель захлопнул блокнот, улыбнулся, засверкали зубы. Новые челюсти?.. гниль была... И очень сердечно говорит ей:

- Милочка, ко мне приехал далекий гость, извини... На сегодня ограничимся ваннами, а вагинальные процедуры придется отложить. Не забудь, личико ключевой водой, остальное - до заката не смывать!..

И мне:

- Идемте, на сегодня прием закончен.

Мы вышли и направились к дому. Я шел, слегка оторопев от новых впечатлений. Кажется, будет приключение...



* * *

Но я не мог предвидеть, как оно закончится.

- Чем вы занимаетесь таким интересным? - я спросил по дороге.

- Лечу баней и грязями. Вообще-то мне все поддается, но особенно женские болячки. Лечу и снаружи, и изнутри... - он снова улыбнулся мне, озорно у него получилось, и так мило, что я просто онемел.

И не нашел ничего лучшего как спросить:

- Здесь, оказывается, лечебные грязи?

Он засмеялся:

- Шутите, кто вам сказал, что лечебные?.. Эффект внушения. У меня около ста пациенток ежегодно, многие приезжают издалека. И, представьте, девяносто пять процентов выздоравливает.

Вошли в дом, он зажег свет. Посреди круглого холла стоял большой стол, на нем банки с красками, тазик с мутной жидкостью, в нем лежали широкие плоские кисти. Мигель прошел мимо, открыл дверь, и мы оказались в комнате, в которую я заглядывал, с незастеленной кроватью и большим круглым окном в сторону дороги.

Я почти сутки ехал, и теперь почувствовал, как сильно устал. Увидел кресло в углу и свалился в него, а он стоял посредине комнаты и разглядывал меня.

- Отдохните, завтра разберемся. Я уверен, вы поможете мне.

Он свернул свои вещи и унес в соседнюю комнату, принес одеяло, белья не предложил, но я и не мечтал о белье. Кинулся на кровать и тут же заснул.



* * *

Проснулся, и долго думал, куда меня занесло... Так и не припомнил, пока не увидел Мигеля. Он просунул голову в дверь - идите есть. На столе почти чистая клеенка, на ней гора нарезанного хлеба, толстыми ломтями - колбаса и сыр. Тарелок не было, вернее, груда грязных на полу, прикрытая старой газетой. Пили чай, то есть, мутную бурду, которую он заваривал в синем ковшике с отбитой эмалью. Варварство, но я вежливо терпел. Мне важно было разглядеть его, и пока он ел, попеременно откусывая то колбасу, то сыр, то хлеб, я рассмотрел все, что хотел увидеть.

Я подправил ему нос и уши, и они сохранились, также как благородный наклон головы, но это дело обычное, и за успех я не считал. А вот остальное... До операции его мимика была по меньшей мере неприятной, ухмылка вызывала недоверие, стоит добавить про суетливость в движениях, развязную веселость, пошлый хохоток, мокрые губы, блестящие глаза... Теперь он был улыбчив, мил, с теплой интонацией в голосе... движения крупные, задумчивое выражение лица... Я был в восторге, и все-таки недоумевал, не рассчитывал на такой эффект...

По утрам я пью кофе и ничего не ем, поэтому мне было просто, сидел с чашкой якобы чая и смотрел на него, а он все ел и ел... Понемногу что-то менялось в нем. Он начал жирно чавкать, уши двигались как живые существа...

Наконец, он насытился, уселся поудобнее, рыгнул, ни улыбки, ни манер, словно подменили... и говорит:

- Давай о деле. Знаешь, почему ты мне нужен?.. Мне картины позарез нужны. Верни картины, ты не заработал. И главное - верни мне мое лицо, мясник!..



* * *

Мясник - это ладно, я сам себя так называю, но он обращался ко мне на "ты", это меня возмутило! Его дружелюбие и улыбка вначале, и этот тон теперь... все изменилось буквально за полчаса... Откуда это?.. Вчера он был сама любезность, и еще до завтрака вполне нормальный человек... Картины я купил, между прочим. А те три... но я же починил ему нос, поправил уши, я уж не говорю о мимике, о многих мелких, но важных деталях... он красавчиком стал!..

Потом я понял, его настроение менялось десять раз на дню.

- Что вас не устраивает в лице?..

Я видел, он еле сдерживается, губы шевелятся, от бешенства ничего сказать не может. Мне стало не по себе, кажется, он на все способен... Я был гораздо выше его и тяжелей, но не так молод и быстр, и уже не помню, когда в последний раз дрался... Но он сдержался, облизнул губы, и хрипло сказал:

- Чужое... Как в противогазе... задыхаюсь, и не содрать... Не узнаю себя. По утрам перед зеркалом пугаюсь... И я не могу писать картины!.. Что ты испортил во мне?.. Не получается.

Вот это меня сразило наповал. Я-то рассчитывал на новые работы, и вовсе не думал, что все так плохо!.. Грешен, тут же пожалел, что явился, вот и расхлебывай теперь... Но при чем тут лицо, что за ерунда...

Он немного остыл, и был готов разговаривать. Перешли в его комнату, он развалился с ботинками на кровати, я устроился рядом в кресле, немного полегчало. И я раздумал удирать, может, чем-то помогу ему?.. Вины не чувствовал, но все-таки замешан в его делах. Хотя непонятно, при чем тут пластика лица... Но он мне не был безразличен, я восхищался его картинами. Оказывается, теперь не пишет...

Он помолчал, и нехотя признался:

- Может и не операция... Но что-то изменилось. Так что, давай, верни все как было, а там посмотрим.



* * *

Может, вины я и не чувствовал, но был сильно смущен.

- Это невозможно... И что, собственно, вы хотите вернуть, сломанный нос?..

Он через силу улыбнулся, я видел, ему кисло.

- Нос, может, и не надо, а все остальное... что ты там нахимичил, я же не знаю...

Мне стало жаль его.

- Обратно не получится, - говорю, - поплывем еще куда-то, исход непредсказуем.

- Я писал, а теперь не могу...

Это было выше моего понимания, я молчал. Непонятно, почему так получилось.

- Что-то сломалось или лопнуло во мне, вот и поставь обратно. Я старался, учился, почему не рисую?..

Я не знал, но решил понять.

- Кто вас учил?..

- Сначала жена, потом знакомый ее, художник, лучше его здесь нет. Все было хорошо, даже заказ дали, президента напиши...

- И написали?..

- А как же...

Он потянулся и вытащил из-под кровати пакет.

- Смотри!



* * *

Если дали заказ, значит не все хорошо. Таким как он, ничего не дают.

Несколько поясных портретов маслом. Один и тот же мужик, жирная туша, рожа тупая, свинячьи глазки... Тщательный рисунок, поверх него раскрашено в телесные оттенки. Поросеночек ничего себе... Я чуть не засмеялся, настолько это было дико, тяжеловесно - и достоверно! Настоящий примитив, сильный и честный. Но если смотреть глазами заказчиков, из тех кругов, это ужасно.

- И что сказали?..

- Чуть не побили, вытолкали в шею. Угрожали... говорят, ты против независимости, политику нашли...

Он был подавлен, просто убит горем. Он так хотел написать настоящую картину!..

- Одно время я даже застрелить тебя хотел, - говорит, протягивает руку, достает из-под подушки большой блестящий пистолет. - Это все твои штучки с лицом...

Подержал в руке и положил обратно.

- Потом одумался, сам виноват. Начал учиться.

Что я мог сказать - "при чем тут я?.." Молчал. Чувствовал свою вину. Не за лицо, конечно, а за то, что бросил его, забыл. Получил от него то, что хотел, и равнодушно отбросил. А он темный... нет, не дурак, просто темный человек, запутался вконец.

- Я вот что решил, - он говорит, - отдай мои картины. У меня сколько-то ранних осталось, и больше ничего, кроме разной чепухи. Не получается. Из-за лица!.. Сам себя перестал узнавать, оттого и живопись застыла. У меня планы были. Приехал с деньгами, женился, писал день и ночь... А они - "ничего не умеешь..." Взялся, учился, мучился, все по-другому... и снова ничего... И я решил построить музей, повесить здесь свои картины, которые написал.

И делает широкий жест вокруг себя. Это здание и есть музей, оказывается. Неплохо задумано. Внизу хранилище, жилье, выше галереи вокруг здания, свет льется из больших окон, и сверху... вокруг тишина...

- Здесь все картины будут. С теми, что у тебя, штук сорок наберется, а там посмотрим. Лицо вернешь, может, снова начну. Вот когда пожалел, сколько роздал, продал... И что теперь? - картин мало, на музей денег не хватает. Грязь помогает, но на такую махину... знаешь, сколько еще нужно?.. Без крыши пропаду, как польет... пленка не защитит. Заказал, а расплатиться не могу.

Отдать ему картины?.. Он с ума сошел, не отдам.

- Я должен подумать, - говорю. Не хотел ссориться с ним, но уступать не собирался.

- Поживи у меня, посмотри, как я тут делаю дела, зарабатываю деньги на музей. Уверен, что поможешь.

Я по-прежнему сидел в кресле, он лежал, пистолет торчал из-под подушки толстой блестящей рукояткой. Он небрежно сунул его туда, и, кажется, забыл о нем. Внезапно я наклонился и быстрым движением взял оружие. Он недооценил длину моих рук и быстроту пальцев, я ведь привык всю жизнь хватать инструменты из рук сестры, моментальное движение.

Он даже не пошевелился. Я поднес пистолет к лампе, вытащил магазин. Это был обычный газовый пистолет. Я молча положил его на место. Он усмехнулся:

- Шутка, я не злодей. Но насчет картин не шучу, отдай, операция не удалась.

-Пока что не вижу, нормальный нос, и лицо...

-Ну, ты понимаешь, о чем я...

-Не понимаю. Я ничего не обещал.

Он помолчал, потом нехотя признал:

- Пожалуй... Но прошу, помоги мне.

- Попробую... посмотрю... чем могу...



* * *

Как я могу обещать, если не понимаю, что происходит с ним?..

Ну, покопался слегка в уголках губ, кое-какие мышцы потрогал... Что это могло изменить, кроме улыбки? При чем здесь лицо, слушает каждого встречного-поперечного, берется писать президента, хряка этого... Но он не поймет, какой смысл говорить...

- Попробуй, привыкни к лицу. Красивый малый, что тебе надо, это же только - лицо!..

Его передернуло от отвращения, вздохнул:

- Это совсем не я...

- Разве лучше было с поломанным носом?..

Он помолчал, потом говорит:

- Давай, я тебе лучше покажу, я ведь много писал сначала, года полтора-два...

Мы пошли в соседнюю комнату, пустую, пол застелен серой грубой бумагой, на ней лежат холсты, я насчитал двадцать и сбился со счету. Стал смотреть то, что он вытаскивал из кучи и бросал передо мной.

Нет, не по-старому он писал, другая живопись. В ней не было той обезоруживающей искренности и простоты, которые я особенно ценю, но это было сильно и свежо. Интересное начало... Только не доведено... ни одной завершенной вещи!.. Среди эскизов что-то промелькнуло, я тут же протянул руку и вытащил, похоже, единственную законченную картинку. Натюрморт, похожий на тот, что у меня висит... Только в том покой, грусть, тихое достоинство, а здесь... Почти те же вещи, клочок с рисунком... но не домашние, надежные, а выброшенные морем на мокрый песок... столетний уклад безжалостно вывернут наизнанку... На рисунке женский портрет, по-моему он хотел изобразить Мону Лизу... большое блюдо, гроздь винограда, рядом какие-то мелкие вещи... Совершенно неуравновешенная композиция, но каким-то чудом сложилась в законченную вещь.

Хотя состояние крайней неустойчивости меня не оставляло.

Я смотрел на морской берег с разбросанными по нему домашними вещами, посудой, рисунком - и видел полное крушение. Если раньше - неустойчивость и предчувствие беды, то теперь разлом, разрыв и пропадай все пропадом!.. Если раньше только тревога, то теперь беда уже свершилась, он идет за ней и записывает последствия... Но как держится эта сползающая в море куча?..

Крошечное белое пятнышко, которое я сначала принял за далекий фонарь в самом темном углу. Оно уравновешивало изображение на грани крушения. Получилось. Он нащупывал свой путь.



* * *

- Ничего не получалось. Я мучился. Никогда раньше не мучился из-за картинок, всегда радостно было, интересно... И никто не берет, даже на выставку - смеются, головами качают... Вид у них... сам знаешь, индюки... Обидно. Жена сказала, тебе бы поучиться у настоящих...

- Кто жена?

- Классный художник, знает, что говорит.

Я не стал спорить, еще наслушаюсь этой чепухи.

- Вот этот натюрморт на морском берегу... куплю.

- Двести баксов.

Я молча вытащил деньги, заплатил, отложил картину.

Больше не нашел ничего, незавершенные вещи. На грани равновесия, оттого и не мог закончить. Тяжелая задача, понятно, что мучился. Зато достойная, пан или пропал... При чем здесь портрет президента?.. Хочет понравиться, стать, как все?.. Но ничего, нужного им, не умеет...

- Эти давно написаны?..

- В самом начале. Начинал легко, а закончить - никак... Бросил, надо было жить. Потом музей решили строить. И тут умирает жена...

Об этом я ничего не знал. Действительно, где жена?

- Умерла. Два года как погибла. Упала с высоты. Мы только подвели под крышу...

Лицо его искривилось, губы запрыгали, но он не заплакал, только судорожно вздохнул.

Я молчал, ненавижу это "sorry", а что говорить, не представляю в таких ситуациях.

Потом спросил:

- А что за женщина, поджог устраивала?

Он помолчал, потом нехотя ответил:

- Мать Марины. Она всегда была против меня, музей ненавидит. Приходит, как напьется, хочет поджечь, но то спички забудет, то канистра пуста... Как пенсию получит, так и жди ее. Пьяница, истеричка... но в сущности безобидна, ни разу не подожгла.

- Где живет?

- В соседнем доме. Марина настоящий художник... была... много училась. Нас не хотели в галереи, и мы решили построить свой музей. И вот так все кончилось... Я перестал строить, а в этом году решил закончить. Ты мне картины верни.

Больше всего меня поразило не "верни", а то, что в глуши, вдали от города, в мокром поле, какой тут может быть его музей! Он здесь чужой, среди туземцев, обожающих подражания... чистенькие с банальным содержанием картинки. Кому он нужен...

- Ни картин, ни денег... - он вздохнул. - И теперь я один. Или музей, или смерть, так я решил.

Он уехал в город по делам, а я остался, гулял, думал о том, что увидел и услышал.



* * *

Нет, не музей в глуши меня поразил, а он сам. Я ведь почти не знал его, ну, лицо... это вывеска - лицо... В сущности, я поступал как он - рисовал образ по картинам. И вот, столкнулся с автором. Мне не понравилась встреча, и я винил в этом его, он противоречил моему представлению.

Я не дождался его возвращения, лег спать.

Утро третьего дня началось с хорошего настроения. После нескольких хмурых дней появилось из-за туч солнце, белоснежные облачка, украшение северного неба, засияли, и место показалось мне не таким уж мрачным, красивое озеро, ярко-зеленая густая трава на лужайке перед домом, и сам дом... странное, конечно, сооружение на ровном месте, но своеобразная архитектура, надо признать... Привезли отделочные материалы, Мигель целый день суетился, размещал их в свободных комнатах первого этажа, разговаривал с рабочими отрывистым повелительным голосом. Я не вмешивался, сидел на крыльце и читал.

Стемнело когда сели есть, начались разговоры, вклинились далеко за полночь... Я тогда понял, у него нет меры ни в чем.

- Почему здесь музей?.. Через два года после Москвы женился. Это их земля, теща подарила нам в самом начале, думала, я ничего человек, обычный... красавец, да?.. Марина говорит, тебе учиться и учиться надо... Я учился. Она меня учила рисовать правильно. Она умерла...

Я похолодел от предчувствия чего-то дурного. А он продолжает:

- ... в прошлом году, рак легких... много курила... А картины ее будут в музее. Пойдем, покажу.

Но ведь она упала и разбилась... Так упала или заболела?.. Он, видимо, не помнил, что говорил вчера. До меня начало доходить, насколько все запутанно и вязко... Глубокая ночь, а он не признает времени, в нем работает какой-то моторчик, непрерывно, не уставая... Поплелся за ним на третий этаж, первая галерея по окружности здания.

- Начало экспозиции, продолжение выше.

Идея мне понравилась. Если б это здание да в подходящее место... Впрочем, не знаю, где сейчас подходящее.

Вдоль стены лицом к ней стояли картины в дорогих рамах с лепниной и позолотой, их было около тридцати. Он начал поворачивать их, одну за другой, одновременно расставляя пошире вдоль стен.

Обилие яркого и дешевого Ренуара. Такого наглого открытого заимствования я не видел давно. Его женушка превзошла всех местных подражателей, которых пруд пруди, я знаю это досконально.

- Ну, как? - Он явно ожидал похвал.

Я не знал, что ему сказать. Ведь все-таки жена... и умерла... упала или не упала, рак или не рак - все равно погибла, и надо соврать. Я чувствовал, что надо, но он был чертовски интуитивен, как обмануть его настороженное внимание...

Тем и велик был Ренуар, что умел ходить по краю, не падая. Подражание ему смертельно, хотя, кажется нетрудным делом. Мелкие мазочки, яркий довольно грубый цвет... Так бесстрашно балансировать на грани вкуса мог только гений, да с особой выучкой росписи прикладных изделий, ведь начал он с расписывания фарфора.

- Я плохо разбираюсь в современных течениях... Но я удивлен... - больше я не смог выжать из себя.

- Вижу, не нравится, но признай, очень профессионально!..

Я с облегчением покивал головой. Сказать "профессионально" - ничего не сказать. Я понимаю только один профессионализм - умение строить картину. В остальном лучше быть дилетантом, они честней пишут. При известных способностях, конечно, о чем тут говорить... Разумеется, не все так просто, но каждый художник, даже самый умелый, если честен, перед новой картиной все равно дилетант.

- И это... в Таллине не брали?..

- Брали, а потом перестали, говорят, у нас уже полно, хватит. Даже бесплатно не берут.

Я вспомнил стены третьего этажа старого здания на аллее, ведущей к морю... Когда возвращаюсь сюда, обхожу этот дворец искусства на изрядном расстоянии, иду сразу к воде.

- А ваши, значит, совсем не брали?

Он махнул рукой:

- Ничего!.. Говорят, недоучка... Жена нашла знакомого, академика живописи, я стал учиться у него. Смотри, эта - моя!

Он схватил одну из работ и, повернув ко мне, торжествующе уставился, ожидая похвал.

После тех первых... это был удар, куда все у него пропало! Пейзаж не отличался от всей этой кучи барахла с золотом и лепниной - тот же кричащий пустой цвет... Но все же, академик недоучил его, один из углов упрямо выбивался - глубокий коричневый, насыщенный желтый... оттуда торчало дерево, вылепленное мощными мазками.

- Не доработал. После ее смерти не могу по-новому писать. Пробовал по-старому, тоже не получается, настроение не то. Пропало у меня настроение на прежнюю живопись. Сделал несколько этой весной, отвез, они только высмеяли, говорят, за старое принялся...

- Покажите.

Мы вернулись на первый этаж, вошли в его спальню, он вытащил из-под кровати еще один сверток, развернул. В нем было три небольших холста, размером в полметра.



* * *

Я был разочарован, ничего старого... Но по крайней мере интересно. Почти однотонные вещи, коричневое, красноватое, серое... Три натюрморта на фоне странных пейзажей, вдали горы, равнина, озеро или река. Бутылки, стада разных бутылок. Чувствовалась большая энергия. Никуда он не вернулся, нет больше "наива"... Но есть, черт возьми, над чем работать, от чего оттолкнуться!..

- Бросил, - он махнул рукой, - неинтересно, ни то ни сё... пустые какие-то вещи.

- Я бы купил их. Двести за три, больше не могу.

Хотя покупать не хотел, решил ему помочь. Неплохая живопись... научился чему-то, но сколько потерял по пути... Живого состояния больше нет!.. Примитивисты, которые учились, писали потом средние работы.

Он обрадовался.

-Теперь на крышу хватит! Мне главное - крыша, на днях привезут, сразу и расплачусь. Заказал без красот, не до жиру - дерево и жесть.

Что я мог сказать... Настроение мерзкое. Среди поля, на краю болота башня, в ней картинки, не нужные никому... Нет, не верну ничего!..

-У вас долги?

Он вздохнул:

- Выше головы, смотри, какую махину отгрохал... Знаешь, давай перейдем на "ты", легче будет.

Я не люблю тыкания, больше всего меня устраивает старая ленинградская манера - по имени - и "вы". Но согласился, стало жаль его. Все у него не так, как мне казалось с расстояния. Громкого успеха не ожидал, но думал - работает... А он занялся черт знает чем, решил строить мавзолей себе и жене бездарной!.. Учился у дураков, потерял лицо... Вот где потерял, а он по сломанному носу скучает.

Но спорить не хотел, чувствовал, что виноват перед ним - вовремя не вспомнил, а теперь без правды не помочь. Опыт жизни - помогай молча и незаметно, а правда... она последнее средство.

- Послушай мой совет, не обижайся, - брось все это, картины оставь теще, а сам удирай отсюда... да хоть в Россию, у нас тебя смотрят, хвалят... Богатой жизни не жди, зато есть еще люди. Здесь потонешь в провинциальном болоте. Отдай за долги землю, строение это, отбейся и беги, иначе заклюют. Идея с музеем хороша, но одному человеку не под силу.

- Вот добью крышу... иначе все пропадет.

Он ничего не слышит. Какой музей, силосная башня в поле... мхом зарастет...

- Пусть хотя бы сто лет простоит, все равно музей! Мои картины - и ее, еще возьму нескольких, их тоже не хотят, интересные ребята. Ну, а посадят за долги... возьму карандашик, спокойно там порисую, может, что-нибудь придумаю... - он захохотал.

Хоть бы тебя посадили, каюсь, подумал...



* * *

Потом он, уже серьезно, говорит:

- А я надеялся, ты купишь все... землю, здание... И я отдам долги.

- Сколько?

- Около миллиона.

Я покачал головой, огромные деньги!.. Такие долги я покрыть не в силах.

Он вздохнул:

- Значит, пропал...

- Ты не пропал, если бросишь эту затею. Еще раз говорю - беги отсюда. Опишут твою землю, дом... покроешь долг. Уезжай, возьмись, пиши картины, у тебя получалось!

- Вот дострою музей...

Я пожал плечами, он ничего не понимал.

- Попробуй еще лица, - сказал ему. - Напиши мой портрет, я куплю.

Когда художник ставит задачу на пределе умения, он неизбежно возвращается к основам, которые хорошо знает. И я подумал, что именно через портреты он мог бы вернуться к тому, что потерял.

- Давай, на днях, как освобожусь... - он без особого желания согласился.



* * *

Но я уже сомневался, сможет ли он вернуться...

Под утро мы расстались, условились днем вместе поехать в городок.

Спал я долго. Очнулся, он тормошил меня, сидя на краю кровати.

- Айда?..

Собрались быстро, но потом долго ждали автобуса, который огибает озеро, идет до турбазы и возвращается. В сумке у Мигеля звенели бутылочки из-под кетчупа, в них темно-коричневая масса.

- Продаю в нескольких точках, в парикмахерской, в салоне красоты, у городской бани, я везде акционер.

Мы зашли в парикмахерскую, он, не глядя на теток у столиков с клиентами, проходит в заднюю комнатку, я за ним. Он покрутился - никого, выглянул, сварливым голосом спросил "где Алекс?", не получив ответа, поставил несколько бутылочек на стол и вышел. На улице говорит - "это мое заведение, я вложил". Точно также мы обошли еще несколько "салонов красоты", там он нашел тех, кого искал, всучил им целебную грязь, громко смеялся, хлопал всех по плечу, хвастался своей медициной, лечебной баней и процедурами... действием грязей - "колоссальный эффект!.."

Ехали обратно в темноте, автобус старенький, дребезжит по гравию, камешки под фарами светятся... Несмотря на пустой неприятный день, мне стало хорошо, давно не вылезал из большого города. Дом, клиника, мастерские... и так несколько лет без перерыва... Автобус качает, в нем мы да несколько пьяненьких стариков из рыбацкого поселка, поют по-русски - "Чтобы с боем взять Приморье..."

Мигель сидел впереди, обернулся, лицо сияет:

- Понимаешь - помогает, одолели даже псориаз и аллергические сыпи!..

И, подмигнув, добавил:

- Главное - помогать людям...



* * *

Кто же спорит... помогать...

Но мне неудобно и неприятно рассказывать многие подробности того дня, унизительные для него или смешные... они доказывали его неприспособленность к делу, которое он взял на себя. Мелкое мошенничество он воспринимал как веселую игру. Когда дело касается денег, лучше не шутить, люди с истовой серьезностью относятся к этим бумажкам, их опасно злить. Я гораздо лучше его разбирался в практических делах, и видел, что он долго не продержится.

Вернулись поздно, оба устали. К концу пути он умолк, веселость как рукой сняло... мрачен, неразговорчив... Видимо постоянные улыбки да порхание с грязью его утомили, не так уж просто давались. Поели и тут же завалились спать.

А утром следующего дня его все не было... Я решил стукнуть к нему, дверь отворилась от толчка. Он лежал поперек кровати, в сущности даже не лежал, ноги стояли на полу. Видимо, сон застал его врасплох, он даже не успел снять штаны, они были полуспущены, виднелись грязноватые белые трусы в красный горошек. Я нагнулся, он дышал тяжело и неровно. Что за черт?.. На столике разорванная упаковка. Седуксен. В ней могло быть до десяти таблеток, доза не опасная, но чувствительная.

Часа два я приводил его в чувство, отпаивал... Оставим подробности за кадром, довольно противно это выглядело, и я вспомнил студенческие годы, когда приходилось подрабатывать на скорой помощи.

Первые его слова были - "зачем ты меня спас?"

Он был безутешен:

- Мариночка... как она умирала... мучительно, долго... сам понимаешь - рак... И все, все пошло насмарку, моя живопись кончилась, вот, торгую грязью, докатился...

Он не хотел травиться, я был уверен. Взял горсть таблеток да высыпал в рот, чтобы поскорей уснуть. И насчет живописи я начал понимать. С ног его сшибла учеба, академик, старый идиот... И отсутствие вкуса, он не чувствовал, что хорошо, что плохо. Картины получались, пока не размышлял, словно кто водил рукой. Его не учить надо было, а поддерживать и хвалить, дураки!..

- Слушай, почему меня не любят?..

Я решил перевести в шутку:

- Столько женщин, и тебе все мало...

Он махнул рукой, лицо скривилось:

- Ты же понял...

- Ты отличный художник, но не думай, что все тебя любить должны. Люди любят полегче да поярче... У каждого бывают кризисы, еще встанешь на ноги. Только брось эту идею с музеем.

- Нет, я перед смертью обещал ей!.. Я должен!..

Пошли на берег озера. Он уже пришел в себя, замкнулся, ему было стыдно. Я не мог ему помочь, чувствую, все мои слова мимо... Я лишний здесь. Как-то все, все разладилось в нем. Постоянные эти упреки по поводу чужого лица... Вранье беспомощное, врет самому себе... А что лицо... сам хотел, псих!.. И очень неплохо получилось.

К счастью, после обеда приехала машина, привезли крышу, начали собирать. Он ходил радостный, счастливый, даже не пил...



* * *

Эту неделю я себя лишним не чувствовал, дел хватало. Он только суетился и кричал, пришлось мне разговаривать со строителями, я в этом профессионал.

От рассвета до заката собирали крышу, пригнали кран, поднимали по частям... Целая бригада, всех надо кормить, а по вечерам они уезжали в город. Все это время он был прекрасен, весел и добр... по ночам мы вели интересные разговоры, все о живописи... Он ничего, ничего не понимал, но иногда высказывался очень точно, словно предчувствовал истину. Я спросил его о старых улицах, с каким настроением рисовал. Он удивился:

- Обычное... ничего особенного, один раз прошелся рано утром, мне понравилось, пришел еще... А через пару дней сел дома и начал писать... одну за другой... Недели две, наверное, сидел, по две-три картинки в день. Откуда свет?.. Я люблю, когда свет из-за угла, чуть-чуть...

Вот и все. Никакого предчувствия беды он не знал, во всяком случае, не подозревал в себе.

- Ничего там особенного нет, улицы как улицы. Только молчат они, понимаешь... Перед неизвестным днем... Денег не было!.. Масла купил четыре тюбика, черный, конечно... красный один, два желтых... Даже белила кончились, я загрунтованные места оставлял, холсты-то у меня давно были приготовлены.



* * *

Я смотрел на него и думал, счастливый человек, и сам не знает об этом. Даже если ничего больше не напишет... дело сделано...

Наконец, закончили крышу, расплатиться денег не хватило. Он не спросил у меня, куда-то бегал, принес еще и сунул мастерам вместе с трехлитровой банкой самогона. В тот вечер мы с ним напились, все было по-дружески, тепло, чудесно... Он не вспоминал про лицо, а я забыл про его мелкую ложь, вздорность, вспыльчивость...

Потом еще несколько дней жили тихо-мирно, никаких грязей и баб с вагинальными процедурами. Правда, пили каждый вечер. Как я ни уговаривал его, он ни в какую, бежит в магазин, к соседям, к бабкам каким-то... Для него не было преград, закрыто или открыто, спят или уехали... все равно находил, доставал. Я старался мелкими глоточками, а он удивлялся, кто же так водку пьет, рот полоскаешь, что ли?.. Как я ни пытался избежать, все равно за вечер порядочно набиралось. Говорили о живописи, конечно, о чем еще с ним говорить. Странные вещи я услышал, словно дикари его учили, как будто не было двадцатого века...

И вдруг спрашивает:

- Скажи, был такой художник, написал всего сорок картин, а не хуже Рембрандта, говорят?

- Был. До нас дошло чуть более сорока вещей. Вермеер.

- Ну, вот... - Это ему понравилось. - Ладно давай, нарисую тебя, ведь обещал.

Взял толстый фломастер, долго искал чистую бумагу, не нашел, побежал куда-то, притаскивает холст, на нем какое-то масло, собирается на обратной стороне рисовать. Я этой дикости не переношу.

- Погоди, что у тебя...

Посмотрел... а это "Ренуар", которым он хвалился, способный ученик...

Он ухмыльнулся, старая ухмылочка его... Я ничего не сказал, сел и приготовился позировать.

- Чего замер, я уже все подсмотрел, ты же почти три недели здесь.

И быстро наносит энергичные штрихи, не глядя на меня. А я подумал - три недели... пора и честь знать, что, у меня нет своих дел?.. Ну, Пикассо, посмотрим, что у тебя получится... Минут двадцать он старался, потом закрутил внизу замысловатую подпись, а как же... И говорит - готово. Я посмотрел. Он выкарабкается, обязательно выкарабкается!.. Никакой наивности, но чертовски выразительно... мощный красивый рисунок... и совершенно непохоже.

- Это я? - спрашиваю как дурак.

- Ну, да... похоже нарисовал, согласись...

Согласиться было трудно, я вежливо сказал - "может быть".

- Понимаешь, я должен сначала понять, что главное в тебе. Я давно подсмотрел, еще тогда... Ты не сердись, но ты не в поле воин, ты крепости защитник. Длинный унылый нос, лоб - крепостная стена... глаза как бойницы, рот... он не любит жрать, пить и любить, не любит... и говорить не очень может, все варится внутри, за стеной... Это главное. А потом я еще раз поглядел, чтобы вспомнить, но это быстро - нос такой, щеки такие, глаза, овал...

Помолчал, потом говорит:

- А себя не могу больше рисовать. Раньше я всегда с этого начинал, на каждом холсте. Сначала рисую себя, без зеркала, конечно... Краска покрывает холст, и я по этому слою тут же пишу картину. Теперь мне нечем начинать, ты у меня лицо украл.



* * *

Опять он за свое...

- Ну, не украл, но сильно покорежил.

- Ты так хотел. И вообще, оставь эти мысли, что значит лицо... ерунда - лицо...

- Ты ни черта не понимаешь, лицо главное, все от лица... Я как лучше хотел. Не думал, что стану себе чужим. Ну, попробуй, верни мне старое лицо, все с этого началось!

- Дорогой, не могу я тебе нос ломать и все такое, это не для медика работа. Не это главное - ты собой оставайся, несмотря на лицо, главное - не изменяй себе, понял?.. А ты вбил себе в голову... хочешь стать другим, вот твоя ошибка. Живопись от этого только пострадает.

Он задохнулся от возмущения, схватил пистолет, трясет перед моим лицом.

- Верни лицо! Картины верни!..

И вдруг моментально остыл, отбросил газовую игрушку, налил себе и мне, и говорит:

- Забудь, это я так... Не можешь, так не можешь. Я сам не люблю, когда меня винят, а я такого ничего не делал. Я правду люблю.

Я не сдержал улыбки, он тут же понял и спохватился:

- Нет, я люблю дураков дразнить... и обманывать, притворяться, но это не всерьез. А что вообще всерьез... скоро умру, и картины мои сгниют, я знаю. Никто кроме меня, их не защитит, я понял, и мне жизни не стало. Вот я и строю музей, он меня сожрал наполовину, и жрет, и жрет... Смотри, крыша!.. Обрадовался как дурак, а потом вижу - стены-то из голого кирпича... Сначала думал, пусть, а потом - нет!.. картины на них пропадут. Не видно картинок будет...

- Самое простое - густо отштукатурить, пусть неровности останутся, не страшно... и покрасишь в нейтральные тона.

Он просиял.

- Спасибо тебе, а я-то думал уже, как эти кирпичи подровнять... Сами клали, опыта никакого, только знаю, сложено крепко. А фундамент мне помогли залить. Сомневались, правда, мастера, выдержит ли грунт... Но это они зря, сырость только за ручьем начинается. Еще два этажа добавил, думал, мало места будет. Теперь и одной-то галереи многовато...

А потом снова:

- Ты все-таки подумай, верни прежний вид... Я словно в своей коже чужой... как червь в кишке... И бабы... ну, не могу, липнут как ненормальные, я не успеваю...

Он снова помрачнел, и я поспешил отвертеться - "пора спать, я рано привык..." Ушел к себе.



* * *

Вечером, перед сном, еще подумал, не слишком ли он размахнулся... пятиэтажную махину соорудил по собственному разумению... Опасно. Потом всегда вспоминается предчувствие, кажется предвидением событий. На самом же деле жизнь пропитана нашими предчувствиями на все случаи, этим мы, пожалуй, больше всего отличаемся от зверей, воображением...

Просыпаюсь ночью, кто-то в темноте навалился на меня. Это он, согнувшись, сидит на кровати, держится за голову.

- Верни лицо...

- Опять за свое, не буду нос ломать.

- Я уже сломал.

Я бы пропустил мимо ушей, спать хотелось, но слышу - гундосит и хлюпает.

Подпрыгнул, включил свет. Лицо залито кровью, нос свернут на сторону. Но сломан не там, где я поправил, а в другом месте. Увидел и, грешно сказать, обрадовался, вот что значит классная работа!..

- Дурак, все равно не будет такой, как был!

- Пусть не такой, но не этот, еврейский! Признайся, ты мне сделал еврейский нос...

- Нос с небольшой горбинкой, римский... Какого черта ломаешь мою работу!..

- Теперь мне легче стало.

- Ты ненормальный...

Я встал, полез в чемодан, нашел перекись, стерильный материал, очистил рану, стал смотреть, что тут можно сделать. С чудовищной силой он врезался во что-то, это надо уметь...

- Теперь я тебе ничего не должен, верни картины!

Он надоел мне, возмущал своей бесцеремонностью.

- Про три тысячи забыл?..

- Какие еще три тысячи... Ну, ты гад... ну и гад...

- Ладно, - говорю, - потом...

Вижу, нельзя с ним спорить. То ли не помнит ничего, то ли не хочет помнить...



* * *

Но все-таки удалось, выправил ему нос.

Снова почти неделю жили спокойно, гуляли, заходили в рыбацкие поселки на берегу, ели свежекопченую корюшку... Я вспомнил детство, и этот песок, - не такой, как на море, крупней и теплей он здесь, хотя тоже холодный. Взяли лодку, вдоль берега можно плавать, а дальше считается граница, черт знает что, не привыкнуть мне никогда... Дни стояли солнечные, но вода ледяная, она здесь никогда не бывает теплой. Впрочем, местные другого мнения, купаются себе, ходят полуголые.. А я прячусь от ветра всю жизнь, постоянно хриплю, чуть дунет, простуда обеспечена. Но это единственная болезнь, в остальном я здоров пока, тьфу-тьфу... А Мигель купался, черный, тощий, мускулистый парень, ему бы сто лет жить...

Недолго продолжалось. Опять просыпаюсь глубокой ночью, кто-то навалился на кровать. Снова что-то не так...

- Верни картины... Не вернешь, я себя убью!

Протянул руку, хотел включить лампочку. Он кисть перехватил - не надо!..

Я испугался, что-то серьезное случилось, он же демонстративный психопат, и вдруг - "не надо?.." Я злился на него тысячу раз, и все-таки, ни разу всерьез не разозлился.

- Извини, - говорю, - а мне надо, сам знаешь, куда...

Встал, подошел к двери и зажег-таки верхний свет. Он закрывает лицо руками.

- Что с тобой?...

Он молчит, потом судорожно всхлипнул и шепотом говорит:

- А мне сказали, что газовым можно убить себя... если в висок, в упор, полный заряд... Врали, значит. Не получается.

-Ты с ума сошел... Покажи!..

Висок потемнел, кожа в мелких черных точках, как в порошинках. Я успокоился, вот дурак!

- Выброси эту глупую игрушку!

- Мариночка... я подлец... - Он зарыдал. - Картин мало, не будет музея...

Этого я уже не мог вынести.

- Перестань... Отдам картины. Доконал ты меня - отдам! И помогу с музеем, так и быть. Только брось эти глупости... грязи... и не стыдно тебе?..

- А что?.. Может и не грязи, но помогает, - он говорит. - Людям помогать нужно.

- Я завтра уеду. Начни писать, никаких набросков, сразу быка за рога, как раньше писал. Не хочешь возиться, пиши без грунта, хоть без проклейки! Пиши на картоне, на бумаге, хоть на газете... на чем угодно! Только пиши!.. Приеду осенью, привезу картины... и достроишь свое чудо, если уж так нужно. А пока сиди, работай!..

- Не уезжай, ты не вернешься. Ну, прости меня, кроме тебя, у меня никого... Ты один меня понимаешь.

- Обещаю, вернусь.

Молчит. Не верит...

- Вот ты все знаешь, папаша, как мне надо... почему сам не пишешь?.. - он недобро прищурился, - ведь завидуешь мне, завидуешь?..

Я смотрю, возвращается прежнее лицо...



* * *

Но не обрадовался, сухо ответил:

- Угадал, завидую... но я тебе добра желаю. Завидую тому, что было, а сейчас ты в беде, и никак этого не поймешь. Иди к себе, проспись, завтра прямо с утра начинай. А вообще-то... живи как хочешь.

Виду я, конечно, не подал, но он меня задел чувствительно.

Он ушел, а я долго не мог заснуть. Сначала - "прости", а потом - "завидуешь, папаша?.."

Наконец, задремал, сколько времени прошло, не знаю, поплыл куда-то, видел картины, свой домик за соснами... Брось сдавать, надо у себя жить. Запросто проживу, картины не буду покупать. Хватит искать их, бегать за художниками... пожалей себя...

Подскочил от грохота, срываюсь с кровати, бегу к нему, распахиваю дверь. Светло, лампочка покачивается на голом шнуре. Он лежит на полу рядом с кроватью, глаза раскрыты, молчит.

- Ты что?

- Спаси, мне таблетки нужны. Иди к Марине, она тебе даст.

- Какой Марине?.. Она же умерла!..

- Ты что, дурак?.. умерла... Она с мамочкой живет, обе здоровы, мне бы так...

Я сел, уставился на него, во мне вскипал гнев. Впервые не на шутку разозлился. Чертов клоун! Утром уеду, с меня хватит.

- Она мне изменяла, с этим, академиком... Я бы ее убил, но сам-то хорош... Вот ты говорил... я же все помню... Правильно, себе изменил. Возьми у них таблетки!.. Ты один понимаешь картины, я знаю, поэтому и позвал, я пропадаю... сходи, попроси...

Вот такая смесь. Я уж не знаю, как это назвать... Бабы, грязи, академик, таблетки, разбитая жизнь... Мне хватит! Почему я должен терпеть?.. И тут же спрашиваю его... что бы вы думали?..

- Какие таблетки?..

- У них тонна, в холодильнике. Мамочка медсестра в поселке, за завтраком тридцать штук, в обед еще тридцать, вечером стакан водки, и на боковую, так и живет. Кодеин.

- Кодеина давно нет.

- Старые запасы. Когда запретили его, она уволокла с аптечного склада, я еще помогал... килограммов шестьдесят.

- Наверняка испортился.

- В холодильнике? Много ты знаешь... У меня спроси. Частично, может протухли, но достаточно еще в них этого добра. Иди!

- Нет.

- Ну... будь, наконец, человеком, Леонардо... ты же Лева, я знаю... а я Миша, Миша я!.. а то все "вы" да "вы"... Ты словно из холодильника вылез, снежный человек... манекен, жираф, денежный мешок... Будь своим, Лева, будь другом наконец, только ты можешь понять ... Не выходит ничего, плохо мне, живописи нет, музея нет... Мне конец. Иди, она тебе даст, она тебе все даст... красавчик. Иди! А то я сам пойду, все там сравняю с землей, они меня уже достали своими пожарами... Две бредовые бабы... Худё-ё-ё-жница... и она меня учила мутоте этой, академикова любовница... А я дурак, дурак, дубовая голова... Теперь ничто в башку не лезет, штрих туда, штрих сюда... школа ихняя, провались она пропадом...

Я повернулся и вышел, не знал, что делать. Жалко мне его, попросту жалко. Но надо уехать. Завтра же уеду, он меня потянет за собой! Ну, Миша... Много лет я так не попадался, близко не подходил. Про кодеин я не понаслышке, эти таблеточки мне годы испортили, годы... пока не нашелся человек, взял меня и встряхнул. Очистил кровь, выкинул из города, в котором я родился и все пути-дорожки знал... Другая история, совсем другая.



* * *

Но эта еще не кончена.

Я постучал, мне тут же открыли.

- Я так и знала, - она говорит. Выглядела она на все шестьдесят. Но чувствуется, что была красива. Но недоброе лицо, а глаза... я эти глаза всегда узнаю. Как же я с Мигелем опозорился... Не смотрел, не думал, не подозревал. Власть таланта, да?.. Старый идиот, пора на пенсион, в свой подмосковный домик, кормить птиц, овощи выращивать на огороде...

Из соседней комнаты высунулась старуха, как две капли воды, только морщин побольше и сгорблена сильней. Глянула и как хлопнет дверью, затрясся дом.

- Мама, сидите тихо, а то вызову санитаров, - говорит дочь. И мне:

- Так что, таблетки?..

Я кивнул. Разговоров не хочу, разбираться в их делах не буду, возьму таблетки и уйду. Мне здесь не помочь никому. В конце концов, я из другой страны, через пять дней виза кончится. Приехал, посмотрел, уехал... Живите как хотите.

Она подошла к холодильнику, заслонилась от меня дверцей, зашуршала, достала что-то, протянула мне. Полную горсть маленьких упаковок, я хорошо их помню, по шесть штук в каждой было...

Я взял и молча вышел. Положил в карман, пока шел, вытаскивал по одной и перекладывал из правого кармана в левый, считал. Их было девятнадцать. Вернулся к себе, спрятал под матрац все, кроме пяти, пошел с ними к Мигелю. Он лежал на спине, глаза открыты, ждал.

- Всего пять, больше не дала, сволочь?..

- Больше не дала.

Он начал открывать и глотать таблетки, не запивая. Я принес ему воды. Он проглотил все, и лег. Мне надо уехать. Утром же уеду.



* * *

Заснуть не мог, лежал, думал об этих таблетках под ногами... Не выдержал, встал до рассвета, вышел из дома. Неужели так просто попался... Вернулся, проглотил несколько таблеток снотворного, они у меня всегда с собой, через двадцать минут свалился и спал до середины дня. Проснулся совсем разбитым, но полегчало, как-то отодвинулось все... Занялся сборами, брился, мылся... Мигеля не видел, он, наверное, спал. Этот человек или не спал вообще, или мог сутками не просыпаться. Наконец, собрал вещи, вышел на улицу, напоследок пройтись. Прощаться не хотелось. Мне надо было бежать, я знал. От всей этой мути, грязи... от таблеток. И близко нельзя подходить. Решил даже не брать картины, которые купил, пусть остается со своим музеем.

Обнаружил, что он уже на улице, стоит и хмуро смотрит на дом. Я понял, что обойти его не удастся, подошел. Обернулся, посмотрел на башню. Крышу, действительно, подвели неплохо, большие окна в ней осталось застеклить, но это дело простое. Небо тут девять дней из десяти хмурое, но все-таки сверху свет...

И тут что-то случилось, крупное но беззвучное событие - чуть дрогнула земля.

Мигель схватил меня за руку, я ничего не понял. У него губы шевелятся, смотрит на башню, я тоже посмотрел. Ничего не вижу...

- Черт... - он побледнел, хватает воздух мелкими глотками, - вроде дом стал ниже...

Я пожал плечами. И тут раздался долгий гул, потом треск... вижу, здание чуть-чуть покосилось. Мигель побежал к дому, я кричу ему:

- Не подходи!..

Но куда там... Он уже у стены, медленно обошел башню, скрылся из глаз. Все снова было тихо, спокойно... Я, постояв, пошел за ним. Он был у крыльца, тут картина ясная - большая трещина над дверью, в нее ладонь влезает... Похоже, дому конец... Надо признаться, я воспринял это словно раздвоившись - мне было жаль его... и я радовался, что теперь все кончится, идея лопнула, сама природа ее отвергла. Как можно было ставить такую махину на ненадежную почву на краю болота... и еще два этажа лишних прилепил!..

- Обрадовался, да?..

- Перестань. Во-первых, может, устоит... А если нет... построишь себе нормальный домик, будешь сидеть у окна, писать картинки...

Я пытался его успокоить, но понимал, что говорю ерунду, только бы говорить.

Кто-то подошел к нам, я обернулся, это была Марина. Она в широкой черной юбке и, несмотря на теплынь, в толстой осенней куртке, застегнутой до подбородка. Я с удивлением увидел, что ей не больше сорока. Обращаясь к нему, она сказала:

- Вам нельзя будет здесь... идем ко мне.

В этот момент я просто не мог повернуться и уйти, не мог его оставить, в воздухе витало предчувствие беды.



* * *

К моему удивлению, он молча покорился, мы пошли за ней. Вошли. В первый раз она пустила меня только на кухню, сейчас вошли в большую комнату, везде порядок, чисто, по стенам картины, много картин... Такие же, все тот же "Ренуар". Были еще с напылением, модные лет десять тому назад, холодная мастеровитая живопись, скучный механический фон... Она поставила чайник на газ, вернулась, села. Спрашивает у меня:

- Что он вам наплел?.. Я знаю все его истории.

Мигель не слышал, глаза в себе. Она говорит, будто его и нет за столом.

- Разошлись, уже три года. Дура, взялась его учить. У него способности... а мне бог не дал, хотя училась всю жизнь. Я ему завидовала... а он мне. Он ведь ничего в живописи не понимает, ничего!.. Хотела как лучше, а он вовсе перестал писать. Он ужасный человек, если что взбредет в голову, не переубедишь. Постоянно что-то придумывает, сам плачет от своих выдумок, верит в них... "Хочу новое лицо!" Мы только познакомились тогда... Нос починили, а ему казалось, свет перевернулся. Продал картины, приехал с деньгами. Я говорила - не продавай... Поверил вам, что ему в музеях висеть, на выставках... а тут не признают... Вот и решил строить себе музей, выманил у меня родительские деньги... у него талант убеждать людей. Вот и грязь эта... чистый обман. А потом перестали картины получаться...

Я смотрю, он совсем ее не слышит, смотрит в окно, в уголке видна его башня. Мне было тяжело и неудобно ее слушать, не люблю вторгаться в чужие жизни. Да и понял, что нельзя верить ни ему, ни ей.

Он поднялся и говорит:

- Пожалуй, похожу кругом, посмотрю...

- А чай?..

- Вернусь... - он вышел. Мы сидели молча, она налила мне чаю. Я с удовольствием пил, давно не пробовал настоящего чаю... Но время шло, и я начал беспокоиться, не решил ли он там остаться, это опасно. Она вроде не против приютить его, хотя бы на время... Лучше я дам ему денег, пусть снимает в городе, пока разберется со своей башней.

- Я пойду.

Она не сказала ничего, сидела и смотрела в стену. Мне не надо было идти туда, я знал. Но я пошел, ноги сами несли. Надо посмотреть, что с ним, где он? И я хотел взять таблетки. Сопротивляться невозможно стало, слишком много всего навалилось...

Сумрачно было, глухо шумели сосны, с озера тянуло сырым и холодным воздухом.

Я подошел к башне, обошел вокруг, его не было. Значит, внутри. Я не боялся войти, вряд ли так сразу возьмет да упадет... Но, скорей всего, музею конец. Вся идея его пропала, я уж не говорю - деньги... Что он будет делать? Должен пересилить свою неуверенность, сесть в любом углу, прилежно копаться, ни на что не надеясь... Способен ли он?..



* * *

Я думаю, не надо было входить, может, я его подтолкнул...

Вошел, все тихо. Постучался, приоткрыл дверь. Он лежал на кровати, голая лампочка на шнуре освещала его разбросанную неряшливую жизнь.

- Привези картины, - он говорит, и я вижу, у него нет других слов.

И черт меня дернул:

- Брось паясничать, садись и пиши!.. Хорошо получится, значит победил, другой победы не будет. Дом этот... пусть... Потом кто-нибудь соберет твои картины... как я, к примеру... и будут они в музеях. Это не твоя забота, пойми...

- Н-ну, ты ничего не понял! Я годы сюда вложил, годы... и бросить все...

- Так бывает, поверь, я старше. Уходят впустую годы... но какой-нибудь миг тебя вознаградит.

Он резко приподнялся, сел на кровати, лицо перекосилось:

- Уйди... уезжай, убирайся, не хочу тебя видеть... Картины все равно не отдашь, крохобор ничтожный... Что ты пристал ко мне, все учишь, учишь... Ходишь за художниками, ходишь... как мародер, гиена, черт тебя побери!.. Сам пиши!.. ведь умеешь, всему учился... А ты трус... неудачник, импотент...

Я вышел, сердце с болью билось в грудину, отдавало в шею и голову. Он же сам меня звал, писал...

Бог с ним, пусть живет как хочет.

Сейчас уже поздно, но утром, утром сразу же уеду...

Идти назад не хотелось. Останусь здесь ночевать, что будет, то и будет.



* * *

Нет, не думаю, что подтолкнул.

Мыслей о таблетках больше не было, ссора меня встряхнула. Злость иногда помогает придти в чувство.

Часа два лежал, на этот раз он меня гораздо сильней зацепил. И в самом деле, зачем он мне нужен, черт с ним!.. Пусть пропадает, больше ни слова... "Сам пиши?.." Он прав, что я всю жизнь бегаю за ними... Нет, я ему этого не прощу...

Потом заснул, и ничего не случилось до утра. Очнулся, голова гудит, ноги чугунные... а башня стоит, кое-где скрипы и потрескивание, но не колышется. Я вышел в общее помещение, сел за стол, чайник поставил на электроплитку. Все-таки ждал его, надо попрощаться. Хоть он меня и обидел, я жалел его. Пусть приедет, устроим выставку, может отвлечется от своей мании...

Слышу, он в ванной, льется вода, льется, льется... Мне стало тревожно, что он там возится?..

Я сидел у стола, чайник давно отключил, пить мне расхотелось.

Вот, собрался, приехал... Я редко совершал необдуманные поступки, и каждый раз они оборачивались неудачей или какой-нибудь неприятностью. Люблю покой и постоянство, чтобы время текло размеренно и одинаково каждый день, тряски и перемены меня угнетают. Жизнь коротка, зачем мелкие огорчения, есть любимые картины, мое дело, оно меня кормит... мой дом, мое убежище, и пусть кругом беснуются, ищут новизны и сильных ощущений... Я должен стоять на месте... как скала...

Сравнение это оч-чень понравилось мне.



* * *

Мелочи вокруг серьезных событий хорошо запоминаются...

И вдруг вижу, он стоит в дверях ванной. Сколько стоял, не знаю, в том углу довольно темно, я не смотрел туда, и теперь только краем глаза заметил. Стоит и странно покачивается, назад и вперед, вперед и назад...

Мы в падающем доме, я сижу, он стоит... И молчит. Наконец, я рассмотрел - он босиком, в спортивных старых штанах, до пояса раздет, а руки... Черные руки! Там же темно, только вижу - черные. Я вскочил, подбежал к нему - обе руки в крови, и кровь тянется за ним от двери.

Он говорит - "молчи", подошел, опустился на стул, руки в локтях глубоко разрезаны, раны зияют, кровь течет... Но, видимо, давление упало, не очень сильно текла, можно сказать, сочилась. Сколько же времени он там был - полчаса, час?.. Я бросился в ванную, там болото на полу, черные сгустки... Меня зло взяло - псих, доигрался!.. Но ни минуты не думал, что безнадежно, он стоял на ногах, крови потерял не так уж много... Надо только принять меры. Вызвать скорую, переливание... Я много таких видел, их спасали, если не слишком долго...

Помог ему перебраться в кресло, в котором до этого сидел, здесь светлей всего. Заглянул в разрезы, вижу, он основательно потрудился... Наложил повязку тугую, уколол ему несколько средств, которые всегда со мной, армейские шприц-тюбики - кордиамин, камфара... Побежал к телефону, а это у магазина, метров триста. Пока бежал, все думал... Вернулся, он полулежит в кресле, сознание не потерял. Увидел меня, попытался подняться, говорит:

- Жить хочу... Лева, жить...

- Будешь, Миша, будешь... кровь я остановил, сейчас приедут...

Смотрю на него - что-то не так... Бледность с синевой, холодный пот на лице, он плывет, сознание теряется... Он начал булькать, синеть, хватать воздух белыми губами...

Похоже, эмболия...

Крупные вены, которые он разрезал, могли втянуть много воздуха, а он в ванной... полчаса был?.. час? и потом, пока я звонил... Если так, он обречен, я не могу помочь, и никто уже не поможет.

- Хочу жить ... - он еще раз говорит, хриплый вдох, и потерял сознание. Я вижу, он умирает, сейчас умрет, и ничего сделать не могу.

Он снова открыл глаза:

- Нельзя... было...

- Что, что - нельзя?

- И-изменять...

- Лицо?..

Он хватал воздух, губы прилипли к зубам, глаза блуждали.

- Ну, ты... ду-рак... Не-ет....

- Молчи, сохраняй силы, сейчас приедут...

Он больше ничего не сказал, окончательно закрылся. Что я мог сделать, тончайший хирург, микроскопические мои швы... У него в груди сидел огромный ком воздуха. Что я мог голыми руками... И никто, я думаю, уже не мог.

Я сжимал руки от бессилия, он умирал.

Он умер. Я смотрел, как изменяется его лицо. Сначала рябь по коже... мелькнули знакомые черты, его улыбочка гнилая, которую я так удачно стер, она проявилась снова... Потом исчезла. Лицо менялось.

Через полчаса он стал таким, каким себя нарисовал.

Мечта, наконец, исполнилась, он таким стал. Молчание и благородство.

Я же говорил, ничего подобного не делал, и не приближался. Никогда бы не смог, это выше моего искусства. Это серьезней лица.

Он-таки добился своего, но какой ценой! Зачем?..

Не мне его судить.

Я в чудеса не верю. Значит, все это было в нем, картины не лгали.

Скорая приехала через пятьдесят минут.



* * *

Может, и было в нем, но он не мог, не умел ни сказать, ни как-то по-другому себя выразить. Только живопись!.. Только в ней он был прост и глубок, а жизнь таскала его по углам, затягивала мелочами... Он так и погряз в жизни, и в этом, конечно, была причина его поступка. Он понимал, что потерял, хотя куражился и хулиганил.

Все-таки, что он хотел сказать в конце... Я так и не понял. Вы скажете, какое значение... Да, да, да, и все же... Мне бы, конечно, хотелось, чтобы в продолжение одного нашего разговора...

- Се-бе... се-бе... - он бы сказал.

Изменять - себе. Нельзя - себе - изменять... Надо быть - собой.

Чтобы он понял.

Но зачем?.. Какое жалкое тщеславие, заставить умирающего поверить в твою правду!.. Пусть умрет с миром. С миром все равно, не умер. Ну, не знаю, не знаю... хотя бы без ощущения ошибки, бесполезности усилий... Ведь есть картины, а провалы и попытки... у кого их не было...

Потом я нашел другой ответ, совсем простой. И поверил в него, он больше похож на правду.

Никакого "прозрения". Нельзя было изменять - проект. Он же говорил, по проекту в здании должно было быть три этажа, два вспомогательных и галерея наверху, а ему было мало, мало - и он налепил еще два этажа галерей.

Но все-таки, лучше сказать - не знаю. Не стоит придумывать концы историям, которые не кончаются.



* * *

Утром пришли какие-то родственники, тут же нашлись. Марина... я не хотел смотреть ей в лицо. Отдал все доллары, которые еще были у меня, думал, взять работы или не брать, которые купил... Она увидела, что стою, говорит - берите, вы лучше им найдете применение, или что-то в этом роде, едва слышно, но понятно. И я решил, что это так, возьму... их восемь набралось. Каюсь, прихватил и одного президента, самого мордастого. Заглянул под матрац, таблетки там. Я посмотрел на них и ушел. После всего и мысли не было, словно выжгло... во второй раз.

Шел и чувствовал себе мародером на могиле. В общем-то я спасал, но как бы в свою пользу, и это меня мучило всю дорогу. Автобусом до городка, потом поездом до Таллина, и в ту же ночь выехал в Москву. Опустошен, подавлен, но быстро заснул на верхней полке, крепко спал и проснулся, когда поезд скользил вдоль московского перрона.

Вернулся домой. Разбит на всех фронтах. Но я вернулся.



Окончание: Возвращение
Оглавление




© Дан Маркович, 2002-2022.
© Сетевая Словесность, 2002-2022.





(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]