[Оглавление]


Цвела сакура

РАЗНЫЕ  ЛЮДИ

Афиногенов
Разные люди
Плывем!
Пиво вредно
Чуть не влипли
А ты говоришь...
Я не сионист...
Дорожка
Совсем не интересно
Все снова



Афиногенов

Я прочитал в газете - Афиногенов пропал. Старик, вышел из дома и исчез. В центре города, днем. В соседнем корпусе жил, оказывается. Не один - дочь с семьей, телефон, приличная квартира. Я знаю этот дом - богатый кооператив. Может, псих, или маразматик, вышел и не знает, куда идти, как вернуться?.. Нет, по лицу не похоже, очень культурное лицо. Карточка плохая, но все равно видно, что разум при нем.

- Ему неплохо жилось, - соседка докладывает, она всех знает, - своя комната, все его ублажали. А он проявил неблагодарность - удрал. Куда в городе идти?..

Вот и я не знаю. Вечером выйдешь, хочется куда-нибудь, а станешь перебирать... к этим - нет, к тем - ни в коем случае... и так добираешься до конца списка. У каждого есть такой списочек, и все укорачивается он, укорачивается... Вечером заглянул к приятелю - он лежит.

- Гулял, - говорит, - споткнулся, и вывих. Хромаю теперь. Нога распухла в щиколотке, туфля не налезает.

Он в отпуск собирался. Уже август, кончается лето, а мы еще здесь. Все выбираем, куда поехать, продлить наше короткое тепло. Так ждешь этого лета, а оно пробегает в один миг. И ехать-то куда?.. Приятель думает об отпуске с весны, и даже зимой мечтает, слушает прогнозы погоды и выбирает самые лучшие места. Время идет, прогнозы меняются, в лучших местах холодно и идут дожди. Он выбирает новые места, но и там погода не держится. Она теперь везде обманчива, не уследишь. Да и ехать-то некуда. Что там хорошего, все давно известно. Раньше мы ходили в горы, а теперь возраст, ходить трудней. Да еще этот вывих... Он лежит, больной сустав на подушке, и размышляет:

- Куда же деться... чертова нога, недельку придется поваляться?.. - он смотрит вопросительно.

Я киваю: - Через неделю будешь в порядке.

- Но куда... - он вздыхает, - вот Афиногенов, смотри, вышел и пошел. В больницах - моргах нет, значит, гуляет.

- Ну, Афиногенов... Нет, я так не могу.

- А может псих?

- Нормальный, говорят. Рядом со мной жил. Жаль, не знал про его план, расспросил бы...

- Что он, дурак? ничего бы не сказал. Представляешь, вышел и пошел...

- На попутках, что ли?.. Недели две уже... или три?

- Счастливец... Вот чертова нога - болит.

Мы живем здесь давно, сначала нравилось, потом нет, а дальше привыкли - тихо, уютно, другого такого места не найти. Да и ехать некуда. Там, где нас нет, только хуже. Афиногенов дурак, куда поперся...

- Поправляйся, - говорю, и поворачиваюсь к двери.

- Через неделю исчезнуть надо, иначе отпуск пропадет. Куда же отправиться?..

- Может, в Крым?

- Там еще жарко для меня.

- Тогда в Прибалтику.

- Сыровато уже, с моими-то суставами.

- Украина не подойдет?

- Говорят, дожди...

- Через неделю неизвестно, что будет.

- Лучше не будет, осень на носу . Так что Афиногенов? Взял да пошел?..





Разные  люди

Все люди - разные. Очень глубокомысленный вывод, и чувства вызывает разные, от восторга до полного отчаяния. Насчет восторга не уверен, а вот про отчаяние могу рассказать. Вчера долго не мог успокоиться, а ведь ничего в сущности не произошло. Просто вышел из дома погулять с собакой. Правда, с настроением - никого не встречать. Опасно, уж слишком все разные... Взял собаку и пошел. Собаки тоже разные, но это не раздражает. Ничего еще не произошло, просто сгустилось вот такое состояние. Не могу сказать, что отчаяние, но и не восторг, уж точно... Иду, никого встречать не хочу, крадусь задворками. Только бы до кустов доползти, собаке для дела, мне для безопасности...

И вдруг меня окликают, громким басом, через улицу. Это мой начальник. Он хороший человек, но слишком мы разные с ним, разные... Удрать уже невозможно. С ним жена и какой-то тип в белом костюме. Я вырос в бедной семье, и знаю, что в такой одежде нормальный человек не пойдет. Жену начальника я тоже знаю и говорить о ней не хочу. Она человек неплохой, но совсем другой, что тут объяснять. Начальник объявляет, указывая на человека в белом:

- Перед вами лауреат и автор многих книг по египетской культуре.

Автор ничуть не смутился, кивнул и продолжает смотреть в пространство. Видно, привык, чтобы его называли как следует.

- А как ваше творчество? - это жена начальника обращается ко мне. Добрым голосом - ну, что вы там еще натворили?.. и с тонким намеком лауреату - и у нас не совсем захолустье, тоже люди живут... Лауреат благосклонно двигает подбородком, то ли хочет что-то промолвить, то ли слюна в горле застряла.

- А, это ваша собачка... еще жива? - спрашивает начальник у собаки.

- Вот, жива... - отвечаю за собаку.

- А что она умеет делать? - Это для него всегда важно, все должны что-то интересное уметь, и собака тоже.

- Ничего особенного, - говорю, - вчера вот ребенка укусила.

Тут просыпается из величественного молчания искусствовед и с глубоким выражением изрекает:

- Собака не должна кусать детей.

Он знает лучше собаки, что она должна. Шеф и его жена молча обдумывают собачий поступок. У шефа, наконец, появляется выражение на лице, он выпячивает нижнюю губу, как всегда, перед важным заявлением...

- До свиданья, до свида... - бормочу я, и задом, задом в кусты, тащу через колючки собаку - и исчезаю.

Мы идем по весенней травке, делаем дела и постепенно забываем, забываем...

А они?.. Идут, наверное, и говорят:

- Ну, и тип... и собака у него, пожалуй, бешеная.

Все-таки удивительные существа, все разные.





Плывем!

У нас в ванной что-то испортилось. С виду все в порядке, но соседи жалуются - на них вода течет. Сначала капала, а потом струйкой начала течь. С потолка у них. Пришел сантехник, долго искал причину, наконец, нашел.

- У вас, - говорит, - вода вытекает из обвязки, надо новую ставить.

Обвязка - это небольшая трубочка, которая воду отводит из ванной в большую трубу, и вот она прохудилась. Не труба, конечно, а обвязка. Большую трубу чинить - большое дело, а обвязку сантехник вывинтил и положил в карман.

- Пока новой нет, ванной не пользуйтесь.

И ушел. Мы не пользуемся месяц, второй пошел, а обвязки нет. Встретил сантехника, он говорит:

- Мастер обвязку ищет. Он живет в вашем доме, зайди, может что-нибудь посоветует.

Мастер хмурится:

- Пока нигде нет, но я ищу и буду искать. Пока не найду.

В ванной дырка, в глубине вода поблескивает, но это в большой трубе, а до нее должна быть обвязка. Я говорю сантехнику:

- Давай, вкрутим старую, сосед потерпит, он долго терпел.

- Нет, - сантехник вздыхает, - раз уж дело вскрылось, мы не можем так поступить. Надо искать.

Я тоже считаю, что надо. И мастер так думает:

- Вот если б ты жил на первом этаже... - размышляет он, - мы бы воду прямо в подвал спускали, пусть себе в землю всасывается.

Сантехник не согласен:

- Не всосется, и дом может запросто поплыть, если каждый день будешь мыться.

- А что?.. Пусть себе плывет, - говорю. - Может, уплывет куда-нибудь подальше. Никакой обвязки тогда не надо.

Мастер подумал и говорит:

- А что?.. Вы мне надоели со своими обвязками вот так... Я с вами заодно поплыву.

Жильцы на пятом против - не хотим уплывать! Им говорят:

- Чудаки... никогда течь не будет!

- Если никогда, то запросто поплывем.

Тут же явились сварщики с толстой трубой, проделали в ванной большую дырку и запросто наладили водоспуск прямо в подвал. Все очень просто решилось - обвязки нет, зато толстая труба есть, сварщики при деле, и дело сделалось без громких слов и обещаний.

Но вот пришел главный инженер, осмотрел работу, головой качает:

- Чересчур быстро вода уходит, не поплывете.

Как же так, в наш дом уже народу набилось - ой-ей-ей - и не поплывем?..

Мастер спорит, сантехник тоже теперь за нас, но инженер, он с образованием все же, доказал:

- Чтобы поплыть, надо в подвале пол зацементировать.

Бросили на это бригаду, и цемент нашелся, работали день и ночь - сделали! Теперь обяза-а-тельно поплывем. И тут встречаю соседа, он в панике:

- Как же плыть, если нет гудка?.. Просто неприлично.

Решили посоветоваться с сантехником. Тот подумал, и говорит:

- Нет, ребята, без гудка дело не пойдет, я вам категорически не советую.

Пошли к мастеру. Тот подумал, и согласился:

- Без гудка неправильно будет.

Отправились к инженеру. Тот подумал - и решил:

- Тут двух мнений быть не может, будем ставить гудок. Надо только с начальником согласовать.

Начальник выслушал и даже удивился:

- Что вы, для гудка крутой пар нужен, иначе звука не будет. Надо с народом посоветоваться.

Собрался народ, думали-думали, и решили - пора котельную перестраивать, чтобы давала крутой и чистый пар. Дело сложное, вызвали консультанта.

- Что вы, - тот говорит, - у вас ни одна батарея не выдержит, надо менять, ясней ясного.

К тому времени наступило лето, самое время отопление ремонтировать. Батареи сменили, и трубы тоже пришлось, иначе технически неграмотное решение. К Рождеству управились. И тут встречаю сантехника, бежит, радостный:

- Завтра пар даем, так что плывете, ребята!

Пошарил в кармане:

- Я тебе, вот, обвязку раздобыл, она у меня в ящике валялась.

Я взял, конечно, на всякий случай. Но к чему мне обвязка?.. Завтра - плывем!





Пиво  вредно

Я присел на скамеечку у пивного ларька. Жара одолела. Рядом сидели двое. Седой с красным лицом и молодой красавец с длинными волосами.

- Человека не переделаешь, - задумчиво говорил седой. - Вот я... может, еще лет пять протяну, а, может, сейчас здесь и кончусь.

Он не хотел переделываться, и смерть около пива воспринимал как справедливую. Молодой говорил о будущей жизни:

- В нас ген сидит, запрещает вечную жизнь. Я читал. Надо снять запрет и будешь бессмертен... как микроб.

- Не-е, у меня на вечную нет надежды.

- Попробуй, все можно перестроить... Вот как ты дышишь?..

- Со свистом дышу. Я, брат, сейчас развалюсь на запчасти, если пива не выпью - лягу и не встану.

- Погоди, вот ген уберут...

К ним медленно приближался третий, неопределенных лет мужчина в домашних тапочках и вытянутых на коленях спортивных штанах. Его тень легла на скамейку. Молодой удивился:

- Ты чего?..

- Вот...

Новый мужчина протянул руку. Между пальцев покачивалась металлического цвета крохотная рыбонька с изумленным глазом. Человек вышел из дома к людям, обглодать рыбку втроем.

- Пока твой ген загнется, пива не станет... - седой потянул длинноволосого к ларьку. Они ушли, не ответив на призыв третьего человека. Тот сел на скамейку, покосился на меня и задумчиво сказал:

- Настоящий русский человек... ничего ему не надо, даже чужого...

Рыбка подрагивала в обиженных пальцах:

- А этот - жить долго хочет... Для чего? Зачем люди, а?..

Я не знал.

- Чтобы пространство не пустовало. Иначе снова придут эти... динозавры, или микроб, бешеный, которому смерть нипочем.

От очереди отделился мужчина в коротковатых брюках и голубой рубашке, живот ходил мячом над широкой пряжкой с морским якорем.

- Виктор, привет! Ты чего прохлаждаешься, неси красавицу, люди по закуске соскучились!

Мой собеседник просиял, рыбка подмигнула мне белесым глазком...

Я шел и думал, а это в такую жару даже вредно.





Чуть  не  влипли

Мы с Вовиком получили первую стипендию и решили отметить событие. Только приехали учиться, месяц в колхозе - и осень, темные вечера, лекции каждый день, до экзаменов далеко... Затосковали, делать как-то нечего, хотя работы много. Никого не знаем, по вечерам сидим в общежитии. Деньги вот получили.

- Надо отметить, - он говорит.

Я тоже считаю - надо. Купили две бутылки вина, крепленого, выпили на общей кухне у окна и снова делать нечего.

- Пойдем, погуляем у реки, - он предлагает.

И я считаю, погулять нам не мешает, все-таки событие, первая стипендия. И пошли.

У реки скамейки, у самой воды, рядом плавучий ресторан, музыка, свет и пахнет шашлыком. Но туда никаких денег не хватит, да и не привыкли ходить в такие места. Прошли немного по берегу, видим, на скамейке два мужичка, и две девушки с ними или женщины. Мужчины пьяные, но ведут себя нормально, пристают потихоньку. Мы сели с краю.

Они говорят:

- Вы что?..

Мы им:

- Ничего, отдохнем минутку и дальше.

Один говорит:

- Давай, мы вам отдадим этих, они согласны, а вы нам на бутылку, нет, две...

Я думаю, пора вспомнить, что мы выпили две бутылки и немного опьянели.

Вовик говорит:

- А что... сколько у тебя с собой?

Я говорю:

- Все тридцать...

Он мне шепчет:

- Давай рублей штук пять, у меня блокнот, я под деньги бумагу подложу, они не заметят, темно.

Я вытащил несколько рублей, подложили листочки из блокнота, получилась толстая пачка.

- Ну, что? - они говорят.

Мы им пачку, они схватили, ничего не заметив, и уходят, держась друг за друга, к ресторану. Там у трапа, говорят, всегда есть, даже среди ночи. И с девушками не попрощались, продали и исчезли. А те сидят молча, в темноте не видно, какие они, только заметно, что не мужчины.

- Теперь они наши, - говорю Вовику, - пусть с этого края будет моя, она потолще. Ты худых любишь, вот и бери ту, что в платке.

- Ты не думай, - он говорит, - как придем домой, я тебе два рубля отдам.

Мы сели, придвинулись поближе к ним и завели разговор. А они молчат. Тогда я решил обнять свою, руку положил на спину. А она как толкнет меня, я даже слетел со скамейки. Вскарабкался обратно и говорю:

- Так не договаривались, нам сказали, что вы согласны.

Вовик тоже хотел свою обхватить, ту, что худей, а она ему локтем в бок. Он, правда, не упал, но остался недоволен.

- Вы что?..

Они ничего не отвечают, только толкаются.

В ресторане огни погасли, у них вечер при свечах. На скамейке стало совсем темно, и трудно завести разговор. Чувствую, все идет не так, как договорились. Вовик тоже считает, тут что-то неладно:

- Зачем рубли давали, хорошо еще, что догадались бумаги подложить.

А эти сидят и молчат, и только сильно толкаются. Я уже два раза со скамейки слетел, правда, не больно, но все же обидно - за что платили? Пусть не совсем честно, но какие-то рубли ведь уплыли, а толку... И даже разговора нет - молчат и толкаются.

Вовик говорит:

- Надо бы посветить, узнать, почему они молчат. Что вы из себя строите? - спрашивает у них, - мы ведь договорились...

А те снова толкаются, и не уходят тоже, так что непонятно все.

Тут по реке проплывает кораблик, у него бортовые огни, и он нас медленно освещает. И я вижу - моя девушка не девушка, и не женщина, а старуха лет шестидесяти, а может и больше, она сильно пьяна, только икает и толкается. И Вовик говорит - " старуха... тощая..." Не такая старая, может, дочь моей старухи, лет пятидесяти, и тоже сильно-сильно пьяна. Сидит и спит, проснется, толкнет локтем и снова спит, и даже не знает, как мы договорились.

- Это обман, - я говорю, - мы так не договаривались. Жулики это, подсунули нам пьяных старух.

И мы понимаем, хотя еще слегка пьяны, что попали в плохую компанию. Сейчас эти жулики вернутся, у них на водку не хватит. Пусть сначала они нас надули, а потом - мы их, это нам так не пройдет.

Я отодвинулся от своей, она всем телом падает на скамейку и храпит в полный голос. И Вовик протрезвел, встал, и мы потихоньку двинулись подальше, скорей, потом побежали. Слышим, сзади крик. Кто-то бежал, ругался, а, может, показалось...

Выбрались на улицы, где народ, и не спеша двинулись в общежитие. Туман в голове совсем рассеялся, я говорю:

- Чуть не влипли, очень опасно жулика обмануть.

Он согласился и говорит:

- Хорошо еще, что бумагу подложили, а то плакала бы стипендия.





А  ты  говоришь...

Мы с Вовиком свалились на свои кровати, на панцирные сетки, - устали за день, как две собаки, - и уже спим, как вдруг грохот в коридоре. И шуршание, будто волочат что-то тяжелое по линолеуму к нашей двери. От толчка дверь распахивается и вваливается Эдик, наш третий жилец, его к нам недавно подселили. Мы на первом курсе, он на третьем, вернулся из академического. Прежнее его место занято, и вот направили к нам. Временно, сказали, все равно скоро вылетит. Эдик борец классического стиля. "Самый непрактичный вид спорта, - говорит, - теперь дерутся ногами, а я - бросок через бедро; пока я бросок, он мне ногой - ого!.." Он неплохой малый, но есть одна слабость, вернее, сразу три - любит выпить, тут же находит женщину и тащит к нам, больше ему некуда.

- Вы спите, ребята, - он говорит, - я тихо...

Но спать трудно. Мы объясняли ему. Трезвый он все понимает, а как выпьет, снова за свое.

И вот он тащит чье-то тело по полу и тяжело дышит.

- Вы спите, ребята, спите... - говорит, со стоном поднимает тело, как два мешка картошки, и броском через бедро кидает на кровать.

Панцирная сетка, известно, очень прочная кровать, но скрипит. Вслед за падением и скрипом мы слышим голос, то ли мужской, то ли женский, не разобрать. Голос заявляет:

- Ты меня не удовлетворишь... - и сразу раздается сильный храп.

Эдик ложится и пытается удовлетворить, кровать раскачивается и звенит как многострунный инструмент. Но толку никакого, храп не прекращается.

- Эдуард, послушай, - говорит Вовик, он очень чувствительный и тонкий, - может, достаточно, не буди человека. И мы заснем, у нас с утра зачет.

- Вы извините, ребята, - отвечает Эдик, - я сейчас...

И продолжает, и продолжает...

- Давай, свет зажжем, - я предлагаю, - может, он успокоится? У него самолюбие задето, ведь спит, и даже храпит.

- Неделикатно получится, - сомневается Вовик, - он может обидеться...

Эдик, наконец, со стоном истощается. Мы уже радуемся - будем спать, как вдруг храп прерывается, и снова тот же голос, не мужской и не женский:

- Ты меня все равно не удовлетворишь.

И снова этот человек засыпает.

- Эдуард, успокойся, - говорю, - это провокация, не стоит близко к сердцу принимать.

Но Эдик спортсмен высокого класса, ему обязательно надо доказать. Он снова пытается - снова храп, скрип, стон... и опять голос:

- Ты меня никогда не удовлетворишь.

- Это уже слишком, - говорит Вовик, - это даже опасно для жизни. Я зажгу свет... - и шлепает босыми ногами к двери.

Зажигается свет. Спортсмен сидит на краю кровати, трусы зажал в кулаке и раскачивается как от зубной боли. А на панцирной сетке раскинулась здоровенная бабища в спортивных штанах. Больше на ней ничего нет, она храпит и губы сложила трубочкой, будто соску сосет.

- Ты как же это... - изумленно спрашивает Вовик, - даже штаны с нее не снял...

- Зачем... - подумав, отвечает Эдик, - они дырявые.

- Откуда ты взял такую? - я спрашиваю. - Уж больно грязна...

- Отстань, - вяло говорит Эдик, - у меня тоска.

- Унеси ее, откуда принес, - прошу его, - у нас завтра зачет.

- Нельзя, - отвечает, - я ее из поезда взял. На перроне встретились, в буфете. Поезд с юга, остановка три минуты. У нее в вагоне муж, дети... Потом она упала на угольную кучу... и кофточка разорвалась.

- А ты говоришь... - обращается ко мне Вовик, - вот что такое случай! Едет себе с Юга, с ней муж, детишки... выбегает на перрон на каком-то грязном полустанке купить молочка - и внезапно вспыхивает любовь. И все, все к черту!.. Завтра она выстирает кофточку, заштопает штаны, даст телеграмму - "отстала, целую, еду...", сядет в поезд, молчаливая, едет, встречается, целует, вроде все по-старому, но какая-то трещинка в отношениях...

- Ты романтик, - я говорю, - лучше бы ее убрать, а то утром зачет...

- Не романтик, а дурак, - мрачно говорит Эдик.

Он стаскивает с кровати тело, взваливает на спину и уходит в коридор.

Мы долго не спим, говорим о случайности, о судьбе, о непредвиденных последствиях наших самых искренних движений души и тела...

Возвращается Эдик, молча кидается на панцирную сетку и тут же засыпает. Утром он глядит в потолок, рассеян, хмур и раздражителен. Мы, наскоро позавтракав, уходим сдавать зачет.

Возвращаемся вечером, в Эдикином углу голая панцирная сетка, исчез чемодан, что валялся под кроватью, нет книг на полочке у окна, и куртки, и старых домашних тапочек...

- Уехал, что ли, - думает Вовик, - неужели с ней?.. Вот так и нашли друг друга?..

- А может он ее придушил где-нибудь и сбежал?..

А может... Нет, это... Нет, то... Пьем чай с мармеладом, липким и вязким, спорим о случайности, о судьбе, о свободе, осознанная ли она необходимость, или выбор... ложимся на панцирные сетки, засыпаем...





Я  не  сионист...

Мой прапрадед, солдат русской армии Николая первого, еврей, отслужил свой срок, двадцать пять лет, и получил разрешение поселиться, где хочет. Он мог бы жить в Москве или даже Петербурге, но не захотел - приехал в маленький прибалтийский городок, привез жену из Орши, где родился, и жили его родители... Дальше я вижу с возрастающей четкостью, а вот что раньше было?

Когда-то они, видимо, жили на Балканах, оттуда взялась фамилия, потом в Германии - вынесли язык, который я слышал с детства... А как попали в Европу? Были рассеяны после Иудейской войны?.. Не знаю... Цепь перемещений привела прапрадеда туда, где он вырастил своих детей. Они сто с лишним лет сидели на одном месте, казалось - все, кончились блуждания... Нет, ничуть! Не думая об этом, я продолжил их движение, сначала переместился в Петербург, который тогда назывался иначе, потом добрался до Москвы, не захотел в ней остановиться, поселился в маленьком подмосковном городке, привез жену из Прибалтики... потом, правда, развелся. И здесь застрял надолго...

Но это еще что! Братья моего отца продвинулись дальше - их сослали в Сибирь. Было это во время войны, я еще маленьким кульком валялся на вагонной полке, а они уже шли... Им не понравилось в ссылке, и они решили выйти из России, пошли на юг. Шли два брата, один огромный, рыжий, другой - маленький, черноволосый... В Киргизии маленький подхватил тиф, потерял сознание. Когда он пришел в себя, в больнице, другого брата не было. С тех пор он исчез. Ушел-таки в Иран, как хотел? Или погиб на границе?.. Говорили, что он в Париже, и жив сих пор... Врут, я думаю, зачем ему Париж - он двинулся на юг, дальше, туда, где все начиналось...

Я не сионист, но эта история завораживает меня. Не так давно это было. Между мной и тем солдатом три человека, это пальцы одной руки, это лица. Мой брат большой и рыжий, я - маленький, черноволосый... Я мог бы продвинуться дальше, одно время мне настойчиво предлагали. В первый раз вместе с отцом, в Сибирь, мне было лет десять, второй раз недавно. Но обошлось. Потом хотел сам выйти из России, но передумал. А дальше? Не знаю, не знаю...





Дорожка

Много лет назад я жил в небольшом северном городке, в деревянном доме, который стоял в глубине двора. От дома к калитке вела прямая дорожка, и зимой ее каждый день расчищал один старик, он жил на первом этаже. Он не был дворником, получал пенсию и жил один. Настоящий дворник жил в соседнем доме и убирал только на улице, перед забором, и то иногда, и там постоянно нарастали сугробы. Зато дорожка во дворе всегда была чиста.

Расчищающий дорожку старик появлялся в восемь утра, с метлой и широкой лопатой, обитой жестью. Он аккуратно выскабливал дорожку лопатой, а потом подметал метлой. Если падал снег, он выходил второй раз, после обеда, и возился до темноты. На дорожке были уложены большие квадратные плитки - серые и белые, и мы всегда видели их, когда шли по двору в светлое время дня.

Старик заканчивал свое дело и уходил. Я смотрел на дорожку и не понимал старика. Я учился, мечтал об интересном деле и не мог себе представить, что не сделаю ничего замечательного. Я мечтал стать большим ученым, не хитростью и не чудом, а своей работой. Я должен был сделаться лучше всех, поравняться с великими людьми. Мне казалось, что эти, великие, как бы собрались и живут вместе, и живые и умершие - они составляют особый круг людей. Заслужить общение с ними я хотел больше всего. Я хотел сделаться бессмертным... а пока учился, после лекций до ночи работал в лаборатории, а утром снова бежал на лекции...

Иногда я возвращался пораньше, в сумерках - дорожка была расчищена, в окне старика горел теплый уютный свет. В свободные дни я долго спал, потягиваясь, подходил к окну - и видел старика, неторопливо делающего свое нехитрое дело. Хоть пропустил бы день, неужели не надоедает?.. Но ему не надоедало.

Так прошло несколько лет, и ничего в нашей жизни не менялось. Нет, у меня было много нового - я закончил учебу, стал работать, пробивался к настоящей науке... но во дворе все шло по-старому: старик по-прежнему подметал дорожку, падал на нее новый снег, и он выходил еще и еще...

Как-то мне понадобилась пила, и я решил, что у старика она должна быть. Я постучал к нему, в первый раз. В маленькой передней стояла лопата, метла и большой жестяной совок для мусора. Старик сидел в глубоком кресле и читал. Он кивнул - пила в верхнем ящике, возьмите. Я взял пилу и уже хотел уйти, взглянул в окно - и увидел дорожку.

Этаж был низким, и дорожка показалась мне широкой дорогой, уходящей вдаль. Она была тщательно расчищена. Зачем он так старается каждый день, будто делает интересное и важное дело?.. Он увидел, что я смотрю, и говорит:

- Когда я был маленьким, у нас в доме жил один старик, Кузьмич его звали. Он всегда убирал снег с дорожки, а потом обязательно подметал ее. Он это делал очень красиво, аккуратно, будто у себя дома пол подметал. И мне всегда хотелось иметь свой дом, и дорожку перед ним, и подметать ее каждый день, как это Кузьмич делал. Жизнь прошла... ни семьи, ни дома... а дорожка - вот она.

Он улыбнулся, а я ничего не мог сказать ему, попрощался и ушел к себе. Я стоял у окна и смотрел на дорожку, придавленный невидимой тяжестью... Постепенно темнело, и дорожка скрылась от меня. Я заснул за книгами, ночью проснулся - падал крупный снег. Я вспомнил про дорожку, как про живое существо, оставленное в темноте, на улице, без присмотра. Этот непонятный старик... ему придется встать рано...

Я лег и уснул. Утром выглянул в окно - дорожка расчищена, по краям сугробы, а на ней только легкий иней, и по нему еле заметные царапины - следы метлы.





Совсем  не  интересно

Я помню, как его привезли откуда-то и положили поперек большой кровати. Он был туго замотан в одеяло, а голова прикрыта пеленкой. Я отогнул уголок и увидел багровое лицо, которое было бы страшным, если б не было таким маленьким. Все-таки в нем было что-то страшное, может, его ненасытность, беспрестанные озабоченные и в то же время рассеянные движения, или то, что он, едва появившись, сразу надежно укоренился в жизни, и всегда точно знал, что ему нужно...

- Все маленькие такие, - сказала мне мать.

- И я был таким?..

Я подходил к зеркалу, смотрел на свои тонкие руки, бледное лицо с серыми глазами - и не верил.

Он рос и превратился в двухлетнего крепыша со складочками за запястьях, научился кричать еще громче, произносить самые необходимые ему слова, и вообще, стал немного напоминать человека. Я уже ходил в школу и снисходительно смотрел на его попытки очеловечиться... Потом он сильно похудел, стал быстро бегать, пошел в школу и почти пропал из виду. Иногда мы встречались за столом, мы учились в разных сменах. Я уже кончал школу, у меня были свои дела.

Когда я уехал из дома учиться дальше, ему было лет десять. В нем удивительным образом исчезло все, что возмущало меня - бесформенность, пронзительный крик, беспорядочные движения, полнота, суетливость... он уже был человеком.

Потом я много лет не видел его. Я приезжал, он уезжал в лагеря и на каникулы, я переехал в другой город на работу - он ушел в армию, я уехал заграницу - он вернулся домой... Наконец, мы встретились.

Я увидел, что он стал совсем непонятным взрослым человеком. Все детское, что я знал в нем, и помнил, исчезло. Я его совсем не понимал. Он делал столько глупостей, что мне даже неудобно об этом говорить, например, он рано женился, из-за этого бросил институт, пошел работать... потом развелся, женился снова...

Через некоторое время я заметил, что делаю то же самое, он только опередил меня - я тоже женился, развелся, снова женился... Потом у нас были дети, потом еще что-то было...

И все-таки я не мог понять его - зачем он столько пьет, почему ему нравятся маленькие тощие женщины... а он недоумевал, что я нахожу в больших и плотных, почему не пью, а только работаю, как бешеный... Он строил себе гаражи и дома, ремонтировал квартиры, он любил жизнь со всеми ее удовольствиями, голубой кафель, роскошные бани, пиво и копченую рыбку, как ее готовят у нас... Я удивлялся, почему он не стремится к высоким целям, не совершенствует себя, а только непрестанно говорит, все время оживлен, ходит животом вперед, кричит на всю улицу и всеми командует, постоянно окружен друзьями и собутыльниками, и жить один не может ни единого дня. А его раздражала моя сосредоточенность, молчание, нелюдимость, серьезность, и он подозревал, что я не уважаю его...

Потом... потом он начал задумываться над жизнью, полысел с макушки, стал тише говорить, и удивлялся, когда женщины его бросали. Я же постепенно становился веселей, у меня появились увлечения, и то, что я сдерживал в себе, начало проявляться. Оказывается, я тоже любил поесть и выпить, и женщин, и тихие лунные ночи, и безлунные тоже, и свет, и тепло, и многое другое, а не только дело, которому служишь. Я тоже полысел, сначала со лба, потом с макушки, и обе лысины слились... стал полнеть и не мог удержаться от сладкого. Когда мы встречались, то спорили все реже.

Прошло еще время, и мы перестали раздражать друг друга. Люди вокруг менялись, приходили и уходили, и уже никто, кроме меня, не помнил его бесформенным кульком, что лежал поперек кровати. Да и того сероглазого мальчика никто не помнит. Я все чаще думал о том времени, когда мы жили дома, и он, оказывается, думал о том же, и о странной судьбе наших родителей... Еще немного, и мы сидели бы рядом, говорили тихо - " а помнишь?..", у нас бы появились новые темы - здоровье, болезни... и кто сколько мог выпить и съесть когда-то...

И тут он взял и умер, непонятно почему, неизвестно зачем. Мы так ничего и не поняли друг в друге, хотя со многим смирились. И это наше непонимание осталось глубоким воспоминанием, чувством, слилось с непониманием отца, матери, их судеб, с непониманием всей жизни - и стало прошлым, которого нет - и которое живо, пока я жив.





Все  снова

Я проснулся и сразу вспомнил, что должен делать. Вскочил и побежал в магазин. Там были разные краски, акварельные и масляные, дорогие и дешевые. Я выбрал самые дешевые. В узкой картонной коробочке лежало шесть кирпичиков: красный, желтый, синий, зеленый, коричневый. И, конечно, черный. Я всегда любил этот цвет, он все остальные в себя вобрал - и молчит... Принес коробочку, и кисть, запер дверь, сел за стол, а бумага у меня была.

Мне было так интересно, что я даже забыл - ведь раньше не получалось. Особенно в детстве. Все рисовали помидор, в первом классе, а я сразу понял, что мне его никогда таким вот, живым, не изобразить... А недавно я был на Севере, и совсем случайно взял в руки цветные мелки...

Мы сидели в лодке, передо мной был высокий берег - зеленое, синее, красное... и я случайно, можно сказать, от скуки. решил нарисовать все, что вижу. Оказалось просто и легко, будто всю жизнь только этим и занимался, и даже воздух, холодный и прозрачный, получился у меня. Я, конечно, все изменил, потому что некоторые пятна мне не понравились, и мелки совсем другого цвета, чем трава и земля, но все равно вышло отлично... На следующий день я уехал, а утром тут же побежал за красками, мелки были не мои, но это к делу не относится.

Я бежал домой с красками и думал. Я был уверен теперь, что получится. Вернее, что бы ни получилось, мне все равно понравится, я знал. Мне столько нужно нарисовать! Ведь я много лет смотрел, видел, и ничего не рисовал. Зато, оказывается, все запомнил. И вот сел за стол, взял кисточку...

Деревья, конечно! Я помню ту дорогу, это было давно, сумрак разливался постепенно, а впереди маячил огонек. Мы шли целый день, и, наконец, пришли... И другую дорогу помню - в горах, она упиралась в небо, с одной стороны обрыв, с другой фиолетовые цветы... Маленькие домишки - и река, она синяя, в окнах желтые огни, деревья, конечно, красные, небо почти черное... Потом желтый ослепительный свет из-под земли, синий асфальт, черные лужи - вход в метро... И еще - окно, за которым свет, занавески, цветок, он красный...

Я рисовал одну картинку за другой - вырывал листочки из детского альбома, и начинал новые картинки. Я смотрел на то, что сделал, и все, все нравилось мне. Никогда до этого мне не удавалось вот так - взяться за дело с самого начала и довести до конца. Я занимался интересными вещами, и трудными, но все время кто-то начинал раньше меня, умный и старше, потом другой, моложе и быстрей, выхватывал дело из моих рук, бежал дальше... "Чего же ты хочешь, - мне говорили, - настоящие дела бесконечны. Вот наука - каждый открывает кусочек истины, это прекрасно..." И печально, я думал, потому что не видно, что же я сделал сам, целиком, где же моя вещь, в которой я, как в зеркале, был бы отражен...

Кругом было тихо-тихо, я как будто оглох. А потом вдруг слышу странный звук, непонятно откуда. Оглянулся - и понял: это я дышу, это мое дыхание в тишине.

Оказывается, я занимался не своим делом. Мне было интересно - в начале, а потом я стал уставать. Не потому, что больше не было сил, а просто не видел, что же я сделал своего - все кусочки, кусочки... Чего же ты хочешь, я думал, наука велика, как всякое настоящее дело, ты делаешь часть, другой свою, и так складывается общая картина, знание о мире, в котором живут все. Он для всех одинаков, этот мир, со своими законами, он был и будет, даже если мы исчезнем, думающие существа...

И тут я понял - с меня хватит, больше не хочу! Что-то я узнал об этом, общем для всех, мире, а теперь хочу свою жизнь понять. Она не часть, она - целое. Она совсем другой мир, по-другому устроена, в ней свои законы. В ней все личное, и даже общее становится особенным, перестает принадлежать всем. Я родился, живу, и умру - сам, один, и значит, делаю свое единственное дело, и все в моей жизни тоже должно быть сделано мной, от начала и до конца. Ну, конечно, не каждый стол и стул, я главное имею в виду... А наука занимала все мое время, всю жизнь, мне некогда стало думать о себе, и выражать свои чувства на своем языке. Я чувствовал, что такой язык есть. И теперь нашел его. В этих картинках все мое, вот главное. И значит, я буду рисовать, это и есть моя жизнь.

Все эти мысли были смутными, неясными, многие пришли позже, а тогда мной завладела одна большая радость - вот, что, оказывается, я могу. И все началось снова. Мне было тридцать семь лет.




ОГЛАВЛЕНИЕ




© Дан Маркович, 1991-2020.
© Сетевая Словесность, 2002-2020.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]