[Оглавление]



НЕУДОБНЫЙ  ЯЗЫК


 



* * *

Осень. Октябрь. Торопливо желтеет листва.
Время срезает меня незаметно, едва-едва.
И, опадая на землю, за слоем слой,
Я шепчу снегу: укрой, укрой.

Скоро выходит ему государить черед,
Вдоволь достанется здешним широтам щедрот.
И, окопавшись в густом шерстяном тепле,
Крепко увязнем мы в тесном жилье-былье.

Но, пока в силе октябрь - открою балкон,
Выпью там чаю, погреюсь дымком,
Птиц покормлю, прикину на глаз,
Как время худое работает против нас.

Что тут поделать, такое его ремесло -
Времени, то есть - и раз уж оно пошло,
Значит, дойдет до конца...а пока
Ветер царапает щеки и гонит на юг облака.

_^_




* * *

У местного прудика дурень Андрей
с ореховой удочкой - весь сикось-накось -
в прикормку большие комки отрубей
швыряет, нашептывая: накось-накось.

"Ну, кто же здесь ловит на хлеб, голова?! -
ворчит дядя Паша, - гляди, где крест-накрест
две ивы срослись, я таскал голавля,
он дуриком шел на кузнечика в нахлыст.

Пойдем-ка туда, попытаем двумя
снастями голубчика". И к дальним ивам
уходит седой дядя Паша, дымя,
с ныряющим в траву Андреем счастливым.

Закинули лески, явился Петро.
- Здорово, соседи.
- Здорово - здорово.
- Как сам?
- Потихоньку. Слышь, чует нутро -
не будет сегодня удачного клева.

- Ну, это посмотрим, о! дернул как раз,
балуешь, голавлик!- А как твоя стройка?
- Фундамент залили в железный каркас,
бетон взял для нашей зимы - хладостойкий...

Над ними закат, как порез ножевой;
Петро угощается пашиной "Примой",
Андрею подмигивает Бог живой,
и дремлет рыбешка на дне, невредимой.

_^_




* * *

Хорошо бродить по свету с карамелькой за щекою
Поросенок Фунтик

Синеют ночные дорози
Велимир Хлебников

Эх, мне бы положить за щеку карамельку,
еще одну в кармашек и в чемоданчик - штоф,
проехал бы тогда всю русскую земельку
от Курского до самых Петушков.

Здесь дрыхнут в бузине и почивают в Бозе,
и ловки сызмальства ноль семь делить на три.
О Русь моя, ты вся шаверма на морозе -
снаружи мерзлая, но горяча внутри.

Вгрызаюсь внутрь тебя, качусь бесплатно, шатко:
вагончик пригородный клац - на стыках - щёлк,
и облака бегут, как белые лошадки
из детской песенки - не ангелы еще.

Позвякивает мой фанерный чемоданчик,
фалерна полн - опохмели и обогрей,
"Катись-ка в тамбур, друг", - кривится сонный дачник,
туда и покачусь, опухший Одиссей.

А в тамбуре стекло опущено на локоть,
засунешь в ветер голову - ерошь!
и так вокруг всего полно: смотреть и трогать,
чем не насытишься, что в смерть не заберешь.

_^_




* * *

Неудобный русский язык во рту,
Поперек гортани рыбий костяк.
Колотящийся в горле комок-колтун,
Трудный предродовой моих слов натяг

Неудобный язык то податлив, то
С головой окунает в окунью немь,
И не знает, лежа на дне никто -
В невод вынырнет, в явь ли, в невь.

Неудобный язык различит на вкус
Чернозем, черный хлеб и чужой стишок
Из неровных слов, что слетевши с уст,
Только воздух ткнул и тоску прижег.

_^_




ДЕВЯНОСТО  ВОСЬМОЙ

        ...перьями красными
      Край небосвода покрыт...
          Г.М., 1998 год.

      Мне четырнадцать лет.
            Б.П.

Подсолнечная лузга,
Вечер, подъезд, тоска.
Под окнами мелюзга
Лепит снеговика.

Пьянёхонький городок
Лежит меж больших дорог:
Хрущевки и гаражи,
Лежи, не вставай, лежи.

Свалки, заводы, поля -
Малая это моя
Родина и земля,
Коей обязан я.

На корточках пацаны,
Пальцы обожжены -
"Прима" у них в чести -
Больше не наскрести.

Ленивая болтовня,
О том, что "мерин" херня,
В сравнении с "бэхой", бля".
Молчу и киваю для

Того, чтобы быть своим.
Глаза выедает дым
И тоненький свет щелочной;
Я свой среди них. Я свой.

Завтра в школу попру
На холодном ветру,
Серый колется шарф,
Шарк по наледи, шарк.

Там закончу стишок -
Дактиль горло обжег
"...небосвода покрыт
ТрА-та-та-тА навзрыд".

Вечер. Декабрь. Тоска.
Под окнами, вполголоска
Матерясь, мелюзга
Строит снеговика.

_^_




* * *

      Time < ...>
      Worships language and forgives
      Everyone by whom it lives
            W.H. Auden

Ох, не выбраться, чую,
Из скворечни-Москвы
В эту землю чужую,
Знать, отброшу мослы.

Мне, косясь, смотрят в темя
Небеса и снежок -
Будто Бог выгрыз время
И окурком прижёг.

И поэтому зябок
Мой скрипучий уют,
Ведь у маленьких лапок
Все, что есть отберут.

И в последнее сито
Падать мне налегке,
Все мои барыши-то -
Сотня слов на листке.

Только он и в прибытке -
Узкий с будущим стык -
Все у времени скидки
Получивший язык.

_^_




* * *

Холодает в Москве,
По-осеннему вновь холодает,
Потому что листве
Жизнь оседлая надоедает,

И уходит листок
За листком в свою смерть кочевую,
Чтобы злой холодок
Взял пейзаж в кабалу круговую.

Пьют из луж воробьи
И теснят голубей оробелых,
Облепив, как репьи -
Скоро вместе поклевывать белых

Мух. Стряхнув божьих птах
Набирает октябрь обороты.
Мелкий дождь, как наждак
Торопливо шлифует природу,

Чтобы снег лег ровней.
Холодает в Москве, холодает
И белесое небо над ней
С каждым днем оседает

Все ниже, но Бог - ни гу-гу,
Будто им и не пахло;
Я закутан в тоску,
Словно яблоко в паклю.

Я закутан в Москву
И тоску - ни унять, ни отвлечь их,
Потому и живу
Как застигнутый снегом кузнечик:

Неуместное это живьё,
Зацепившись у самого края
Все пиликает - тельце своё
Тихой песенкою согревая...

_^_




* * *

Путем зерна.
Ходасевич.

Я сплю в глубоком ноябре
Вневременном, бесснежном, черном
На дне его, внутри, в нутре,
Подобно неподвижным зернам

Озимым. Заскорузла тьма
И комковата, как суглинок
Снаружи, но темней тюрьма
Продольных створок, половинок.

Я должен развести их врозь
Расклеить, изнутри прогрызть их,
Сломать и прорасти насквозь,
Как зыбкий колосок, как листик.

Я сплю в глубоком ноябре
Укромным сном на неудобном
Зверином, жилистом одре
И коренным ростком поднёбным

У терпеливого зерна
Учусь округлой ровной силе,
Пока червива и жирна
Земля. И обо мне забыли.

_^_




* * *

В гулком воздухе ветхом
Ненадежный свой дом
Строит осень: то редким,
То дремучим дождем

Хлещет, сыплет и шепчет
И сечет и сечет;
Город тонок и сетчат
В водостоки течет

Всюду листьев усопших
Охра, киноварь, ржа -
В завершающий обжиг
Опадают шурша.

Шорох этот шершавый
Я люблю ворошить,
По ладоням, по ржавым
Им гадать-ворожить,

Чтоб заслушалась осень
Воркотней, ворожбой
И, ударившись оземь,
Обернулась зимой.

_^_




* * *

"Да я уж год, считай, как сварщик:
оплата сдельная - четыре косаря
выходят в лёгкую". Он в старших
не стал досиживать. В начале января

мы встретились, мой бывший одноклассник
обрадовался, предложил присесть
на корточки и, сплевывая на снег,
рассказывал мне жизнь свою, как есть.

Я выслушал про мастера, про тёрки
с заказчиком, про то, как хороши
бывают в местном заведенье тёлки,
где вот бы посидеть нам от души.

- Нет, мне на поезд: в университете
экзамены. - Давай, хоть по пивку?
Кем будешь? - Журналистом. - А в газете
меня опишешь? - хвастану в цеху.

Как тут отделаться: братишкой кличет, братом
и тащит в клуб: "пох... твой экзамен, нах..."
и спотыкается, и кроет тяжким матом
все, что наличествует в здешних тульских тьмах.

Не вспоминал о нем, но как-то начал сниться,
еще не сварщик - троечник, крепыш,
пытается диктант списать, а Спица
орет: к себе смотри, ты как сидишь?!

Вот серая тетрадь - изделье сыктывкарской
бум. пром. и оттого уфсиновский фасон -
все крапинки видны, как будто водкой царской
промыт хрусталик мой. Но это только сон,

и он кончается; охота ж всякой дряни
гнездиться в памяти, бубня и бормоча:
приятель мой убил кого-то там по-пьяни
и тянет наяву червонец строгача.

_^_



© Григорий Медведев, 2009-2021.
© Сетевая Словесность, 2009-2021.




(WWW) полная версия материала
[В начало сайта]
[Поэзия] [Рассказы] [Повести и романы] [Пьесы] [Очерки и эссе] [Критика] [Переводы] [Теория сетературы] [Лит. хроники] [Рецензии]
[О pda-версии "Словесности"]