Поэтическое королевство Сиам:
радикальный академист Олег Виговcкий.
18+
Олег Игоревич Виговский – поэт, один из основателей Поэтического королевства Сиам (1988). По профессии музыкант. В первой половине 1990-х окончил Петрозаводский филиал Ленинградской консерватории. В 2002-м Литературный институт имени Горького (семинар Юрия Кузнецова). Поёт в церковных и светских хорах, в том числе очень известных. Например, работал в Государственной академической капелле имени Александра Юрлова и Государственном академическом хоре имени Андрея Кожевникова.
Родился в 1967 году в Краснодаре в семье музыкантов. Отец, Игорь Ладнов, – композитор-песенник. Сочинял, по словам Олега, нравоучительные и в рифму детские и сатирические стихи, преподавал баян в музыкальной школе. Мать преподавала фортепиано.
Поэзией неожиданно для самого себя заинтересовался в четырнадцать лет. К шестнадцати годам прочёл полные собрания сочинений Пушкина и Лермонтова, ещё дореволюционные, с ятями и ерами, из семейной библиотеки (дед по матери был священником), увлёкся русской литературой XIX века и начала XX-го. А также французской, поскольку в школе как иностранный преподавался французский язык. Кроме общеобязательных для советских подростков Дюма и Жюля Верна (к слову, первый был проглочен тоже в огромном количестве), освоил и нескольких более серьёзных авторов – Гюго, Бальзака, Стендаля, Мериме, Мопассана. Из поэтов – парнасцев, Малларме, Рембо, Верлена, Вийона и, в особенности, Бодлера. Бодлер тронул более всего. Далее были Сартр и Камю. А одними из первых стихотворных опытов – переводы: Шарля Леконта де Лиля, Альфонса де Ламартина, Огюста Лакоссада и других. Советских же литераторов, если они не имели никакого отношения к Серебряному веку, Олег, по его признанию, принципиально не читал: "В те времена – правления Брежнева, Андропова, Черненко – все вокруг дружно ругали "совок", и у меня (не только у меня) выработалось стойкое предубеждение против всего советского, поэзии в том числе". В дальнейшем, как водится, юношеский максимализм и пубертатная подверженность влияниям сошли на нет. Однако в рассматриваемый период времени, – десятилетия с конца 1980-х до конца 1990-х, – период становления и расцвета Сиама, – именно верленовская концепция про́клятости, социального изгойства поэта вкупе с авторским ощущением личного духовного аристократизма и презрением к буржуазности, в том числе совковой, с явной очевидностью обусловливали творчество Виговского. Причём всё это не было просто позой или творческой маской. Олег прямо говорит: глотающий толстые книги молодой человек, студент консерватории видел себя в краснодарской провинции, "среди поэтов буквально от сохи и рокеров – пэтэушников с гитарами", мягко говоря, не на своём месте. Добавляла колорита и общая для всей страны тенденция к унижению гуманитарной интеллигенции, которая, вопреки её же чаяниям, только усилилась в 1990-е. При Союзе Бодлера с Верленом "не проходили" (декаденты, вырожденцы), а романтический образ духовного аристократа высмеивался: интеллигентщина, прослойка, "не мозг, а говно нации" и тому подобное. Такая заброшенность, лишнесть, неуместность самого себя воспринималось Виговским поэтически гипертрофированно.
Ни мир паскудный под себя прогнуть,
Ни под него прогнуться не умея,
По жизни шкандыбаю как-нибудь –
Аристократ с доходами плебея...
И вызывала соответствующую реакцию, – в ключе прочитанного и иногда намеренно под старину.
Из духоты тюремных лазаретов –
В зловонный ров.
Так погребают проклятых поэтов
Под стон ветров.
Тех, кто при жизни знал кошмар геенны
И неба высь,
На чьих губах лохмотья бурой пены
Теперь спеклись;
Изгоев, отщепенцев – постоянно,
Для всех, везде;
Вплетавших богохульства в крик "Осанна!"
И на кресте;
Не помнивших, в чаду больных сонетов,
Семью и дом...
Так погребают проклятых поэтов.
...Но день за днём
Нас гонит вдаль, по каторжным дорогам,
Дерзанья плеть.
Нас проклял мир, но избраны мы Богом –
Кто смог прозреть.
Бог нас простит, и примет в круг объятий –
За жгучий стих,
За поиски любви и благодати,
За веру в них.
И мы идём – сквозь брань и ярость лая
Презренных каст –
Путём, что нам откроет двери Рая,
Где свет обдаст
Живым теплом иззябшие ладони –
Дай, Боже, сил! –
В торжественном и стройном антифоне
Миров, светил.
Пусть нет нам днесь, сверх крох насущной пищи,
Иных наград –
Но Рай нас ждёт, пока его мы ищем,
И стынет Ад.
И пусть наш путь – всё выше, безрассудней –
Во тьме пролёг,
От омертвлённых серым светом будней
Храни нас Бог!
1991
Психоанализ (модный тогда – наряду с экзистенциализмом) тут мог бы усмотреть зияние на месте родительской фигуры и сизифову погоню за недостижимым идеалом. Попутно обесценивается все то, что идеалу не соответствует. Из той же серии стихотворение "Возвращение" в подборке и некоторые другие. Игрой в культурный бисер и внутренним конфликтом вполне можно было бы объяснить девиантность иных поэтических высказываний Виговского, в частности его нелюбовь к тяжёлому року и "панкоте", – нелюбовь с колокольни академиста. Но сделаем две оговорки. Талант – это всегда девиация. А в данном случае она оказывается ещё и аккуратно вписанной в русла популярных или не очень, актуальных или нет, но всё же традиций: романтической "отверженности", натурализма, символистского двоемирия, сатиры, гиперманьеризма... И уж никак нельзя сказать, что сам Виговский когда-либо походил на избалованного комфортной жизнью служителя муз – человека исключительно играющего. Плохие рокеры взялись отнюдь не с потолка бесконечно-досужих фантазий, а из конкретных житейских, тусовочных и профессиональных ситуаций, окажись в которых, пожалуй, любой здравомыслящий читатель взял бы сторону автора.
В середине девяностых Олег, работавший тогда за копейки в филармонии, познакомил меня со случайными заработками на так называемой "бирже труда", остатки которой существуют в Краснодаре до сих пор. Ежедневно вдоль улиц Рашпилевской и Октябрьской в районе Сенного рынка выстраивались шеренги безработных мужичков с табличками типа "Могу всё". Помню, как-то раз нас наняли турки чинить крышу невысокого здания рядом с гостиницей "Интурист", на углу Калинина и Красной. В нём сейчас находятся кафе и рестораны. Нужно было заново бетонировать растрескавшееся покрытие, а затем сверху класть рубероид. Справившись за пару или тройку дней с этой шабашкой, мы подвыпили на заработанные деньги и устроили спонтанный поэтический перформанс в Александровском бульваре (так называется часть главной в городе улицы, Красной, – от кинотеатра "Аврора" до гостиницы "Интурист", ныне именуемой помпезно Crown Plaza). Публичный эффект был почти никаким – люди проходили мимо, мало кто задерживался послушать, в шляпу бросили какие-то копейки. Но, как говорится, сам факт, прецедент... Возможно, мы были первопроходцами. В другом случае подобная наша акция закончилась наездом. В придорожном кафе сидели суровые типы в дорогих пиджаках, похожие на бандитов, и как только Олег прочёл лишь одно, замечу, отнюдь не самое резкое стихотворение, нам настоятельно посоветовали выйти и начать "зарабатывать по-нормальному". Ирония заключалась в том, что мы-то как раз работали, и официально, и неофициально, то есть тунеядцами не были, а вот эти ребята – вряд ли...
Но, разумеется, не из одних таких эпизодов – прикольных, но печальных – складывалась наша краснодарская поэтическая жизнь. Была и масса выступлений успешных, на квартирах, в библиотеках, вузах, театрах и на телевидении, был редактируемый нами первый номер альманаха "Новый Карфаген"... А потом мы уехали в Москву. Сначала Олег, в 1995-м, потом я, в 1999-м. Там я отплатил ему той же монетой – устроил в "ломовой извоз", как сам называл грузоперевозки: возили и носили мы мебель, пианино, рояли, огромные ксероксы, станки, сейфы, банкоматы... На протяжении десяти лет. Зарабатывая в иной месяц гораздо больше, чем редактор какого-нибудь известного издательства или топовый солист капеллы. В Москве Олег пытался запустить поэтический сайт "Фарватер" – в пику общедоступным "Стихам.ру", недавно открывшимся тогда. Публиковался в журналах "Континент", "Юность" и "Сибирские огни", издал несколько книг. Среди них была скандальная по замыслу книга воспоминаний "Краснодарские лета" (2010). Дружил с некоторыми столичными литераторами. В том числе с Андреем Добрыниным, что, кстати, подтверждает мою гипотезу об эстетическом родстве Сиама образца конца 1980-х – начала 1990-х и куртуазных маньеристов. Попутно замечу: по жизни Виговский вовсе не такой радикал, каким подаёт себя в стихах и не только. Да даже совсем не радикал, а человек мягкий, интеллигентный, всегда, с молодости лет, кстати, семейный (сравни со стихотворением "Вялые паруса" в подборке), умеющий ненавязчиво и годами поддерживать хорошие отношения. Восторженно целующий руки Белле Ахмадулиной после её выступления на Всемирном фестивале поэзии в ЦэДэЭле (1999)... По жизни он такой же мизантроп с апломбом панибратствующего с ангелами небожителя, как и Добрынин был "элегантным маниаком, живущим в парках городских". Их поэтический цинизм (впрочем, вообще обычный для постмодернизма) коренится скорее в настройке на волну читательских ожиданий. В огромной мере это подыгрывание массовому. Время было такое. Люди культурные и добрые в очередной раз выпадали в осадок от происходящего, выстраивая психологические защиты (цинизм одна из них). Делёз смущал умы (и тут эти французы!). Народ поклонялся чумакам, грабовым, кашпировским и ждал конца света на рубеже тысячелетий (отсюда образы потопа, последних дней в стихах Виговского). "Новые русские" заказывали музыку. А оба, и Олег, и Андрей, мыслили себя прежде всего чтецами, то есть работали на слушателя. И оба читали артистически. Костюмы полностью соответствовали сценическому имиджу а-ля денди, разве что цилиндром и тростью Олег не баловался. Только если Добрынин был, можно сказать, целиком на публике, в том числе в книгах, где он вещает зачастую от лица своего дегуманизированного и/или деклассированного персонажа, – ясное дело, с сатирической целью, – то лирика Виговского всё-таки более приватна. И более привязана к некому умозрительному эталону, существовавшему ещё до перестройки, – стабильному, не массово-вкусовому. К мифу о стране читателей, в которой живут и правят бал аристократы духа. Едкой же сатиры у него не меньше. И горькой иронии.
Полдень. В тени – тридцать три.
Сигарета. Кофе. Навес.
Спрячься. Молчи. Замри.
Созерцай пустоту небес.
Не отвечай на вздор.
Пусть каждый верит, что прав.
Бессмысленный разговор
На кресте безделья распяв.
Всё за нас уже решено.
Всё за нас решено давно.
Так зачем же тянуть резину?
"Что ты хочешь?" – "Мне всё равно". –
"Ну, а ты?" – "Я? Только одно:
Пойти и взорвать плотину".
"Для чего?!" – "Чтобы смыть тоску миражей.
Чтобы буря была не в стакане.
Чтобы чувствовать жизнь – на грани.
Просто – чтобы стало свежей".
1989
Подобную "мисимовщину" я не принимал всерьёз и в ответ пародировал в своих стихах. Что же касается поэзии Олега с технической стороны, то она виделась мне в те годы совершенной. Я ориентировался на него как на самого сильного, не только на мой взгляд, поэта из ближайшего окружения. Нечасто такое случается, когда можно учиться не по книгам и не заочно, да ещё и приятельствуя. Виговский, кстати сказать, отрицает, что сам равнялся на Бродского. Вопрос спорный. Но так или иначе это не суть важно. Его лирика своеобразна и легко узнаваема, за исключением стихов под старину, больше похожих на переводы. Особенно лирика тех достопамятных лет – девяностых.
Сева Арматурин, 24 октября – 4 ноября 2025
Строфы
Фламандской школы пёстрый сор...
А. С. Пушкин
1
Предельно прост моей веранды вид:
Каркас из тонких реек снизу – толью,
Прозрачной плёнкой – поверху обшит.
Внутри – диван, чья ткань побита молью
(В нём ржавчина разъела треть пружин),
Под синею клеёнкой стол один,
Да стул, что года три назад покрашен
Был белой краской, и уже не страшен
Для чёрных брюк. Здесь – полный господин –
Гостей я принимаю, строг и важен.
2
Мне скучен огород, но дорог сад.
Пусть только две лозы!.. И это – дело...
Придёт сентябрь. Поспеет виноград
С названьем романтичным "изабелла".
И буду я в безрадостные дни,
Под яростную ругань всей родни
Тащить бутылку из глубин подвала –
И лить себе вино в объём бокала,
И угощать друзей, когда они
Зайдут мне рассказать, как жизнь достала!..
3
Езда в трамвае утром – крестный путь.
О выглаженных брюках, о блестящих
Ботинках – ты, войдя в салон, забудь.
Он стонов полон, возгласов молящих,
Ругательств и локтей, а что до ног,
То кажется – хотя какой в том прок?! –
Что у любого их по два десятка.
Просторней огурцов солёных кадка,
Чем эта жесть, что медленнее дрог
Влачится, до людских страданий падка!
4
Приятно выпить кофе поутру
В универсаме на углу двух улиц.*
Артист я на работе*, а в миру
Согласен есть бекон, копчёных куриц –
Вообще, непритязательную снедь.
Не всё же лишь стихи писать да петь! –
Порой не худо ублажить желудок.
И знаете...сегодня жирных уток
Сумел я на витрине углядеть,
И брёвна балыка... Нет, кроме шуток!..
5
Застыв перед коммерческим ларьком,
Я молча изумляюсь изобилью.
Вот "Прима". "Прима" пахнет табаком.
А "Мальборо" – так чуть ли не ванилью.
Здесь бренди есть: "Метакса", "Парфенон" –
Се Греция! Коньяк "Наполеон",
На нём ярлык: Париж. Всё ясно – Польша.
И, если постою чуть-чуть подольше,
"Столичную" замечу. Возмущён.
Такая дрянь! Не подносите больше!..
6
Я, как это ни странно, не краду.
Но под влияньем жизненных резонов
Мне кажется порой, что вот пойду –
И банк "поставлю" на пятьсот "лимонов".
Конечно, всем понятно: это вздор.
Какой там из поэта, на фиг, вор!
И всё-таки, хоть верьте хоть не верьте,
Я поражён – как мы всё это терпим:
Страну, зарплаты нищенской позор –
И на "бану" ещё "углы не вертим"?!*
7
Не то, чтоб я не мог иначе жить,
Но иногда, согласен вам признаться,
Мне нравится сидеть в кафе – и пить.
А коль совсем уж честно – напиваться.
Беспечно посреди густых ветвей
Чирикает о чём-то воробей,
А мне – хоть знаю Фрейда, Франкла, Берна* –
Так не дано... И оттого мне скверно.
Да так, что наливаюсь до бровей –
Целенаправленно и планомерно.
8
Над островерхой крышей – жаркий май.
Окно мансарды в небо приоткрыто.
Лохматой шавки суматошный лай
На почтальона, что бурча сердито
Проходит мимо моего двора –
Сегодня, точно так же как вчера,
Не бросив ничего в почтовый ящик.
Досуг. Покой. Никто мне не указчик.
И завтра тоже выходной. Ура!
Вот вам утра субботнего образчик.
9
А вот – субботний вечер. Зажжены
Рекламные огни и люстры в барах.
Повсюду люди! Все чуть-чуть пьяны.
(Те, кто не чуть – уже лежат на нарах).
Мужья от жён и жёны от мужей
Сбежав иль бывши выгнаны взашей,
Все, у кого ништяк идут делишки,
Желают развлекательной интрижки,
Танцулек, пива, общества друзей,
И просто – перекинуться в картишки.
10
Ага, уснёшь!.. Заели комары.
Едва лишь вечер подойдёт прохладный –
Покинув близлежащие дворы,
Все эти твари, злы и кровожадны,
Как будто им другого места нет,
Слетаются в мой дом, как на банкет;
И я, свернув дубинку из газеты,
Произношу: "Застолья вам?.. Банкеты?!..
Ну-ну!.." – и зажигая полный свет,
Спешу на праздник сла-а-адостной вендетты.
11
Подруга* пишет мне издалека,
Что очень сложно с бытом и квартирой,
Что недостаток мяса, молока,
Не каждый день восполнить можно лирой;
Но, несмотря на этакий балласт,
Она своё призванье не предаст.
Поэт с тобой согласен, поэтесса!
И ты, и я – того ещё замеса!
Мы сбережём честь наших светлых каст,
Хоть вовсе в теле не останься веса!
12
Друг негр! В прекрасной Африке твоей,
Стараньями издохшего Союза
Уж и в помине нет очередей,
И можно лопать колбасу от пуза.
Приехав к нам, ты среди нас, невеж,
Как человек, за баксы мясо ешь;
Мы ж, покупая за рубли бананы,
Сырыми их жуём, как обезьяны,
И на любой взираем зарубеж,
Завистливой печалью обуяны.
13
Нет, измененьям всё-таки я рад:
В какие не заедешь нынче дали –
Везде свой Белый дом и свой Арбат,
И скоро, скоро будут пляс пигали!
Затем – весёлых красных фонарей
Антверпенский район, в один из дней,
Как воплощение земного рая
Увижу я, восторга не скрывая,
За филармонией – а перед ней
Проляжет Авеню Сороковая!
14
Мне послан был такой кошмарный сон,
Какого не измыслить сотне берий:
Как будто бы зовусь я Томлинсон*,
Живу в особняке на Беркли-сквере;
Есть у меня цилиндр, кобыла, сток*,
Газеты, рента, клуб и файф-о-клок,
А в перспективе – титул баронета.
И так меня перепугало это,
Что до сих пор не оставляет шок...
На кой мне чёрт гербастая карета?!..
15
Ещё немного споров, красок, нот,
Стихов, концертов, писем – и за этим
Тысячелетье новое придёт, *
И мы его все вместе ТАК отметим!!!..
Нам будет всем по тридцать с небольшим;
Уверен я – наш круг мы сохраним,
Переживём все бури, все авралы,
Обогатим истории анналы,
И вместе, под прозванием одним –
"Рубежники"* – взойдём на пьедесталы!
1995
*В универсаме на углу двух улиц – угол улиц Красной и Северной в Краснодаре.
*Артист я на работе... – писано в бытность автора артистом камерного хора Краснодарской краевой филармонии.
*"Вертеть на бану углы" – воровать чемоданы в местах скопления людей: на вокзалах и т. п.
*Фрейд, Франкл, Берн – предполагается, что читатель знаком с этими именами.
*Подруга – Марианна Панфилова, после окончания института
на два года направленная по распределению к чёрту на куличики – город Ипатьево Ставропольского края.
*Томлинсон – см. одноимённое стихотворение Киплинга.
*Сток (стэк, стек) – хлыст для верховой езды.
*Тысячелетье новое придёт – уже в конце 1999 года невежды
поздравляли друг друга с приходом нового тысячелетия, не подозревая, что старое закончится только через год.
*"Рубежники" – так автор считает правомерным называть людей, мировоззрение и гражданская позиция которых сформировались во время так называемой "перестройки", и творчество которых становится достоянием общества на рубеже двух веков и тысячелетий.1
1 Примечания Олега Виговского, появившиеся году в 2010-м. Здесь, как и везде в других местах этой подборки, авторская пунктуация и орфография публикатором полностью соблюдены.
Быль
Вот вам рассказ – безыскусен и груб,
С жизнью всё в точности схоже:
Мальчик жил с девочкой. Был он неглуп.
Девочка, помнится, тоже.
За комнатушку, где муравей
Мог разбежаться едва ли –
Семьдесят жёлтых советских рублей
В месяц хозяева брали.
Пела капель двадцать третьей весны.
Жизнь протекала не гладко.
Если рвались от износа штаны –
Ставилась новая латка.
К мальчику часто ходили друзья,
Чай освежал после чачи.
Вечер кончался под утро – нельзя
Было расстаться иначе.
Вился в табачном дыму разговор,
Комкалась пятая пачка...
Был этот мальчик... допустим, актёр.
Девочка... скажем, скрипачка.
Знали и он, и она, как порой
Сладок настой вдохновенья.
Только карман оставался пустой,
И истощалось терпенье.
Каждый, конечно, мечтал о своём:
Мальчик – о будущей славе,
Девочке грезились дети и дом –
Словом, всё то, о чём вправе
Женщина грезить, когда как вокзал –
Быт; и отсутствие ванны...
Мальчик от жалоб её убегал
В тихую заводь нирваны.
Девочку йог-самоучка бесил,
Ей он казался всё хуже...
Если её о любви он просил,
Зло прорывалось наружу:
"Что ж, – отвечала подруга, – любовь
Вряд ли окажется лишней...
Только сначала ты мне изготовь
Пару четверостиший!"
Мальчик, зубами зажав "Беломор",
Слушал урчанье желудка.
Муза с готовностью шла на позор,
Муза была проститутка.
Изнемогая под гнётом поста,
Кто не стремится к награде?!
Строчки ложились на простынь листа
В толстой измятой тетради.
Буквы спешили наперегонки,
Падали прямо и косо,
С каждым поспешным движеньем руки,
С каждым кольцом папиросы.
Если был к сроку исполнен заказ –
Девочка спорить не смела...
Но остальное уже не для нас,
Это – их личное дело...
Так закруглялся последний виток
Четырёхлетних идиллий.
В знойном июле приблизился срок
Их расставанья. Распили
Пару бутылок – с друзьями и без –
На посошок, на дорожку...
Девочка села с вещами в экспресс,
Мальчик махнул ей в окошко.
Вот прозвучало два долгих гудка,
Лязгнули сцепки вагонов...
Может, кому и взгрустнулось – слегка,
Без драматических стонов...
Мальчик остался мечтать о своём.
...Девочке грезились въяве
Будущий муж и обставленный дом –
Словом, всё то, о чём вправе
Женщина грезить, покинув вокзал
Города длительной сшибки
Нищих актёров, семейных начал,
И утомительной скрипки...
1990
Офелия
1
Реквием не пропели. Выловленного на мели
тела кончина темна. Церкви святой угодно
соблюсти обряд в чистоте: "Довольно ей и земли
в ограде кладбищенской!" "Когда б не из благородных..." –
реплика из народа. В траур одета знать.
Недожених и брат друг друга душат в могиле.
Песен больше не петь. Цветов на лугу не рвать.
Венков не плести. "Офелия?.. Намедни похоронили".
Пираты делят добычу. Заносчивый Фортинбрас,
ещё не зная свой жребий, грабит польские сёла.
В тронном зале смятенье – в зале кровь пролилась.
Запачкала ножки лавок, засохла в трещинах пола.
Смена династий. Слухи. Теперь дозор на стене
каждую полночь от страха начинает зубами клацать
в ожидании привидений: "О Господи!.. Только б не..."
"Офелия?.. Ах, Офелия! Да уж в гробу – лет двадцать".
Постаревший сильно Горацио, жизнь проводящий меж
Эльсинором и Виттенбергом, защищает, слюною брызжа,
честь друга и господина от сонма глупцов, невеж,
любителей грязных сплетен. В кабаках придорожных слыша
также речи о той, что когда-то ушла узнать:
белей ли одежд невестиных залетейские асфоделии?
"Офелия?.. О какой, земляк, ты мне всё бормочешь Офелии?"
– Да о той, что, когда утопла, поп не стал отпевать.
"А!.. При Гамлете Сумасшедшем!.. Когда ещё образин
мы здесь не знали норвежских, и Правда была на свете!"
– Глянь! Вон, в углу!.. По платью – вроде бы дворянин...
Потише, земляк, потише! Вдруг он тоже из этих?!..
"Да шут с ним; он уже пьян... Так что – её, говоришь,
всё же – в церковной ограде?.." – Ну да! Обмыли, одели...
Не то, что нашего брата... Дворян бесчестить? Шалишь!
"Но реквием не пропели?.." – Нет. Реквием не пропели.
2
Парсекам теряя счёт,
Рассекая кольца орбит,
О случившемся дать отчёт
Ангел-хранитель мчит.
На Земле попавший впросак,
Все запасы слёз изрыдав,
Сквозь холодный, бескрайний мрак,
Где, от луча отстав,
Одинокий шальной фотон
Испуганно верещит –
Пред Господний явиться трон
Ангел-хранитель мчит.
Безответную пустоту
Хлещет взмахами крыл,
В перекошенном скорбью рту
Крик бессилья застыл,
На ресницах белеет соль,
Не вернуть румянца ланит.
Покаяньем утишить боль
Ангел-хранитель мчит.
"Так значит, она мертва?.."
– Мертва, Всемогущий Господь...
"Что ж ты не уберёг?.."
– Не смог, Всемогущий Господь!..
"Что ж крылом не прикрыл,
дал греху побороть?!.."
– Не хватило размаха крыл,
Всемогущий Господь...
3
Бежавшая от счастья недотрога,
Свою любовь предавшая сама –
Офелия, прогневавшая Бога,
Ушедшая – сошедшая с ума;
При первом в жизни повороте резком
Схватившаяся в ужасе за грудь,
Закончившая жизнь трусливым всплеском,
Офелия, пустышка! В добрый путь!
Да, в добрый путь! Давай, плыви, плутовка –
Без лоций, без фарватеров, без вех;
Безумьем уравнявшая так ловко
Свой первый и последний смертный грех;
За трусость не понёсшая расплату,
За муки не снискавшая наград,
Ни к Раю не приставшая, ни к Аду,
В себе самой неся и Рай и Ад;
Как сена клок, изорванная тряпка –
Офелия, бежавшая любви! –
Давай, плыви! В воде темно и зябко,
Но ты плыви, Офелия! Плыви!
Близ берега – в кустах, в траве зелёной –
Плыви, плыви! Ещё не вышел срок!
На каждой ветке, до воды склонённой,
Девичьей плоти оставляя клок;
Плыви вперёд, усталости не зная,
Подъеденный мальком, раздутый труп;
Лилеи и кувшинки раздвигая,
Не размыкая почерневших губ;
В безоблачные дни, в дожди, в туманы,
Уставя в небо мёртвый свой оскал,
Минуя рощи, пастбища, курганы,
Водовороты и теснины скал –
Плыви, плыви, пугая всех на свете:
Бродяг, что близ реки нашли жильё
И рыбаков, что расставляют сети,
Их жён, пришедших полоскать бельё,
На берегу играющих детишек
И девушек, пускающих венки;
Плыви неспешно, времени – излишек!
Всё дальше, по течению реки,
Бегущей сквозь столетия и страны
(И по пути в движение своё
Вбирающей поэмы и романы,
Легенд и мифов пыльное старьё,
Рассказы, были, драмы, анекдоты,
Полотна красок и актёров грим,
Рассыпанные в партитурах ноты) –
На самый край Вселенной! Чтоб за ним –
Где нет уже ни хаоса, ни лада,
Где кончены пространства и года –
Восторженно ревущим водопадом
Обрушиться в Ничто и в Никуда.
...И – тишина. Нет больше страстных, нежных.
Лишь памяти ошмётки, клочья снов.
Прощай. Быть может, я в молитвах грешных
И о тебе замолвлю пару слов.
1996
Вялые паруса
Ассоль! Твои обвисшие груди
Вызывают острую жалость.
Юности новой, увы, не будет!
А от нынешней – что осталось?..
Прошлое видится как-то зыбко,
Скользит расплывчатой тенью.
Семейного счастья хотела, рыбка?
Радуйся обретению:
Твой Грэй когда-то был твёрже кремня,
Теперь – как тёплая пицца.
Он в кресле с улыбкой дебила дремлет –
Налей ему похмелиться!
Конечно, спился. Судьба сурова:
Смотреть на такое рыло!
Когда ты последний раз, корова,
К зеркалу подходила?..
Как бочку от родов тебя раздуло,
Во сне ты пускаешь газы;
Твой круп – кошмар скрипящего стула
И хрупкого унитаза;
Опухли глаза, пожелтела кожа,
И столько прыщей на теле,
Что даже ханыга себя не сможет
Представить с тобой в постели.
Любовь?.. Осталась одна привычка –
"Осадок на дне бокала..."
Семейного счастья хотела, птичка?
Ешь его. До отвала.
Кряхтят на выщербленном паркете
В потёках жидкого кала
Вонючие гномики – ваши дети.
Ты ведь о них мечтала?
Делят обслюненную ириску,
Надрывно скуля и плача.
Это – семейное счастье. Киска!
Ждала, что будет иначе?!
На кухне – немытой посуды горы,
Пшёнка вновь пригорела;
Мухи между стеклом и шторой
Носятся ошалело;
Не находя ни крошки, ни щёлки,
Дохнут в узком пенале...
Штора – из алого, вроде, шёлка...
Помнишь, откуда сняли?..
1997
Возвращение
В небе чистом и голубом
Увидав журавлиный клин,
В благодатный отцовский дом
Возвращается блудный сын.
От кремнистых дальних дорог,
От холодной ночной росы
Онемели подошвы ног.
Вот в селе залаяли псы;
Вот и луг, где в детстве играл,
И поставленный дедом тын...
Перед ним на колени встал
Возвратившийся блудный сын.
И тяжёлый навозный смрад,
Что свиной источает хлев,
Слаще сыну, чем аромат
Всех сидонских и тирских дев.
А в дому, хоть и ночь – не спят:
Слышно ругань, песни и смех...
Это, видимо, старший брат
Возжелал застольных утех.
Там, входя постепенно в раж,
Расточает богатства он:
Слышен дребезг бьющихся чаш,
И козлёнка предсмертный стон...
Да, у брата жизнь удалась!..
Вдруг – отвисший влача живот
И едва на ногах держась –
Из раскрытых настежь ворот
По нужде выходит отец
(С бороды капелью – вино):
– А!.. Вернулся-таки, стервец!..
Я-то думал – подох давно...
Ну, какого тебе?.. Пшёл прочь!
Аль оглох? Или пьян, дурак?..
Видно, нужно тебе помочь...
Эй, работник! Спускай собак!..
...И бедняк, не жалея ног
(Благо, в сон не клонил обед)
Припустил по камням дорог,
Оставляя кровавый след –
От нежданных семейных ласк,
Не желая их и врагам!
Пробежал Назарет, Дамаск,
Тарс, Милет, Эфес и Пергам;
До сих пор, наверно, бежит
По Леванту – за кругом круг.
...Ходят слухи, что Вечный Жид
Беглецу – закадычный друг.
1996
* * *
Пели петухи.
Вспух поэта лоб.
Он писал стихи –
Понародней чтоб.
Передав стихам
Опыт долгих лет,
К третьим петухам
Произвёл на свет:
"Вишня красная, зорька ясная
Я девчонка, ах, несчатная!
Моя реченька – с мелким донышком,
А любовь моя – тонким пёрышком!
Встречу я тебя в поле ввечеру,
Опустив глаза, маменьке навру:
Мол, пошла, млада, я коров доить!
Нас с тобой в стогу не запалят ить?
Принесу я лук, принесу "Агдам",
И тебе в стогу всю себя отдам!"
Отложил листок,
Почесал в носу:
"Как я тонко смог
описать красу!"
И под вечер, сил
Умудрясь набрать,
Он других учил,
Как стихи писать.
1990
Триптих
ПЕРЕД РОК-КОНЦЕРТОМ (ПУБЛИКА):
"Не трезвым же входить! Давай допьём водяру!
Здесь даром?" – "Чёрта с два. По рваному за вход..." –
"Так может, не пойдём?" – "А, ладно, пронесёт!" –
"Сюда?" – "Да, в эту дверь. Допил? Заныкай тару".
Вошли. Опять облом: чтоб не уплыть навару,
В двух креслах развалясь, как сытый зимний кот,
На шухере сидит литой мордоворот.
"Да, лажа, чуваки... Здесь хрен пройдёшь на шару..."
Задумались. Но вот: "Идея есть – ништяк!" –
"В натуре?" – "Без понтов! Сейчас пойдём к трамваю,
Потом ещё квартал – я там тусовку знаю:
Во двор – и к двум б...м залезем на чердак!" –
"А на хер не пошлют?" – "Пошлют – и мать их так.
Подумаешь, концерт! Я круче них слабаю!"
РОК-КОНЦЕРТ (МУЗЫКАНТЫ):
Под вонь немытых ног и перегара
Всползла на сцену наглая глиста.
На шее – скорбь распятого Христа.
В прорехах джинсы. Битая гитара.
Блудливым взглядом обвела места.
Зал полон. По рядам – галдёж базара.
Вся сволота и бездарь Краснодара
Сегодня здесь. "Сто баксов, как с куста!"
Кивок назад – и заварилось дело:
Кто лупит в барабан осатанело,
Кто струны рвёт, кто воет в микрофон.
И каждый, кто две ноты с третьей слепит,
Уже уверен в том, что новый трепет
В наш век создал не кто иной, как он!
ПОСЛЕ РОК-КОНЦЕРТА (ХОЗЯЕВА КЛУБА):
"Все разошлись?" – "Угу". – "Как, суки, задолбали!
Опять сплошной бардак, и выручка мала..." –
"Да ладно, не пыхти! Обычные дела:
Сломали только дверь..." – "И в холле наблевали!..." –
"На той неделе – как? Запустим их?" – "Едва ли.
Пошли они все нах... Есть закурить?" – ""Стрела"..." –
"С утра бегу в прокат – "Смоковница" была..." –
"Там тоже порнотень?" – "Побольше бы башляли!"
Закрыли дверь. Ушли. И во втором часу
Неузнанная тень, поковыряв в носу,
На стенку отлила, рыгнула напоследок,
И забурилась в сквер, ломая уйму веток,
Где поздний пешеход мог лицезреть красу
Укуренной хипни и пьяных малолеток.
1991
Предчувствие
Я плюнул вниз с шестого этажа –
И мой плевок в своём полёте кратком
Успел понять, что в мире этом шатком
Летать – порой не стоит ни шиша.
В порыве ветра радость виража
Он ощутил, и мировым загадкам
Познал всю цену, и судьбы повадкам,
И смыслу слов "бессмертная душа".
Но, отфигачив три неполных сальто,
Он тротуар заляпал, и с асфальта
Был слизан языком воздушных струй.
Вот так и я когда-нибудь: в полёте
Постигший смертный ужас бренной плоти,
О землю – хрясь! А всем вам – хоть бы что...
1993
Пикник в Раю
Мой друг – херувим, и живёт в Раю
(Адама неплохо знал).
И вот на днях он душу мою
К себе на пикник позвал.
Мы в Рай проникли сквозь чёрный ход –
Был тонко продуман план!
С деревьев срывали за плодом плод
И лили вино в стакан.
За всё мы выпили по чуть-чуть,
А тут и вечер настал.
И я на полянке прилёг вздремнуть,
Поскольку слегка устал.
Но друг всполошился: "Вздремнуть не дам!
Ты бы лучше домой летел!
Нельзя слишком долго без душ – телам,
Нельзя и душам без тел..."
А мне так лениво было летать! –
Пришлось до земли ползти,
И носом ухабы всю ночь считать
На Млечном долгом Пути.
Назавтра лишь стало в башке свежей,
Проник я под отчий кров.
И думал, что встречу там плач друзей
(А может быть, смех врагов).
Но встретил один разграбленный стол,
Залапанных рюмок ряд,
Да мух, что из банки пили рассол
И сала рубали шмат.
А тело моё, уевши обед,
Дрыхло без задних ног.
И есть в нём душа или вовсе нет –
Никто разобрать не мог!
1995
* * *
Что может быть проще:
Собрать все свои грехи, все слабости и пороки,
Выйти средь бела дня на базарную площадь –
В залатанных джинсах, с тюком огромным и кособоким;
Вызывая сплетни и кривотолки,
Встать посредине и заорать:
"Эй, вы, все! Налетай! Апробировано и запатентовано!
Берите, растак вашу мать, –
Можно в розницу, как новогодние ёлки,
А хотите – оптом, как корабельную рощу!"
Народ столпится заинтересованно,
Будет пробовать товар на ощупь.
Поторгуются, раскупят и растащат
По привычке брать, что ни есть – а вдруг завтра не будет?! –
Грехи, один другого гаже и слаще;
Спросят ещё – и разойдутся, выпятив животы и груди.
Пританцовывая, отправлюсь домой,
Давя по дороге окурки и яблочные огрызки.
В трамвае пофлиртую с чужой женой,
Дома – блюдечко молочка налью для киски.
...Завтра куплю себе малахитовый особняк
С мраморным бассейном, роялем и вертолётом.
Ключи раздам друзьям – это сущий пустяк!
И соседи меня ославят сумасшедшим и мотом.
Буду спать до обеда, по ночам – сочинять и играть,
А умру – исцелят всех недужных мои застеклённые мощи.
И всего-то дела – грехи на базаре продать!
Что может быть проще?..
1990
Как Иван в Москву на заработки ходил
Как пришёл во стольный град во Москву –
Златоглавую, первопрестольную –
Иван-молодец, Ермолаев сын,
Из Урюпинска, из провинции.
А и пришёл-то он в златоглавую
Не охотою, а неволею:
Не в "Метелице" со товарищи
Пить зелёно вино, пиво пьяное,
Не любиться с девками красными
Целу ночь на шелках да бархатах,
Не казной сорить, златом-серебром;
А пришёл он в первопрестольную
Заработать пять медных грошиков,
Отнести жене, малым детушкам,
Да родному батюшке с матушкой –
Чтоб хоть раз все поели досыта
Во Урюпинске, во провинции.
Как ходил Иван, Ермолаев сын,
Всё людей московских выспрашивал:
"Вы скажите мне, люди добрые,
Люди добрые все, московские:
Где добыть мне пять медных грошиков? –
Не разбоем ночным, не татьбою,
Не лукавой торговой хитростию –
Молодецкой честной работою?"
Отвечали ему люди добрые,
Люди добрые все, московские:
"Бог с тобой, Иван, Ермолаев сын!
Не объелся ли ты севрюгою?
Не опился ли ты текилою?
Мы и сами в тоске-кручинушке
На житьё проклятое жалимся:
Вишь, побились шубы соболии,
Бархата с шелками повытерлись,
Поломались телеги заморские;
Плачут жёны наши и детушки,
По полгода в Нью-Йорк не ездивши,
Истомясь в поганой Туретчине!
Где ж найдём тебе мы пять грошиков?!
Понаехало вас немеряно
Из урюпинсков, из провинциев!..
Разве только пойдёшь, Иванушка,
Ты в работу чёрную, тяжкую,
До которой мы не охотники;
Обольёшься слезой горючею
Да кровавым потом покроешься;
Вот тогда (если жив останешься),
Пять – не пять, а разве три грошика
Может, мы тебе и пожалуем..."
Как пошёл Иван, Ермолаев сын,
В ту работу чёрную, тяжкую,
Муку горькую, муку смертную;
Он три дня не ел, ни ночей не спал,
Весь облился слезой горючею
Да взопрел от пота кровавого,
Заработал три медных грошика –
Все-то выщерблены, все-то погнуты...
А как шёл Иван во обратный путь –
Становил его мент-сержантушка,
Удалой мусорок-детинушка:
"Ты постой, Иван, Ермолаев сын,
Ты кажи казённую грамоту
Со пропискою-регистрацией!
Коли нет у тебя той грамоты –
Ты плати, давай, виру денежну –
В государевый, сиречь мой карман –
Всё до грошика, до последнего!
А не выплатишь виру денежну –
Я тебя дубинкой попотчую,
Белы зубы твои повыкрошу,
Сокрушу тебе рёбра крепкие,
Отведу в приказ, во сырую клеть,
К душегубцам да христорадникам –
Будешь знать, как в Москву захаживать
Из Урюпинска, из провинции!"
Возопил Иван, Ермолаев сын:
"Ой ты гой еси, мент-сержантушко!
Забирай ты три медных грошика,
Непосильным трудом добытые,
Не губи лишь душу христьянскую:
Отпусти к жене, малым детушкам
Да родному батюшке с матушкой;
Знать, они все очи повыплакали,
Меня с заработков поджидаючи
Во Урюпинске, во провинции!.."
Забирал Ивановы грошики
Удалой мусорок-детинушка;
Не губил он душу христьянскую –
Лишь дубинкой своей помахивал,
Помавал бровями лохматыми
Да разил перегаром водочным.
И пошёл Иван, Ермолаев сын,
Не избывши нужду жестокую,
Во Урюпинск свой, во провинцию...
1999
* * *
В октябре тысяча девятьсот девяносто третьего года
Я сидел дома и кушал борщ. Погода,
Помню, была недурна: листопад, паутина...
Внезапно ко мне врывается Кроливец Валентина –
Мой друг, журналистка, способная поэтесса.
Сыпет словами "переворот", "коммуняги", "чёрная месса"
И прочее в том же духе. Но борщ, что сварила мама,
Был для меня важнее, чем вселенская драма –
Мнимая или подлинная. Всё же, обед наруша
Из уваженья к Валюше, её я спросил: "Валюша!
А как это отразится на работниках бюджетной сферы?.."
Валюша, от возмущения став землисто-серой,
Вскричала: "Виговский! От тебя я такого не ожидала!
Неужели ты хочешь, чтобы всё началось сначала:
"Руководящая роль", цензура, субботники и ГУЛАГи?.."
Я ей ответил: "Всё это ты знаешь лишь на бумаге –
Так же, как я. А потому умываю руки.
Что коммунисты – суки, что демократы – суки.
Это во-первых. А вот во-вторых и в-третьих:
Что до меня, я бы вешал и тех, и этих.
Политикой занимаются одни подонки и бляди.
Я мог бы сказать иначе, но, собственно, чего ради?
Это не оскорбление, а констатация факта.
Блядь – это блядь, и иначе не называется. Так-то!
Меня же уже достало на заплату ставить заплату!
Одним лишь интересуюсь: поднимут ли мне зарплату,
То есть – как это отразится на работниках бюджетной сферы?.."
Валюша опять ругалась, опять приводила примеры
Преступного равнодушия и того, чем оно чревато...
Я молча смотрел на джинсы. На джинсах была заплата.
1993
В зимней стране Душа
Ощущенье такое, что лето вовсе не наступало.
Не было и весны. Только зима сырая
следом за ноябрём – когда, ругаясь устало,
пригнали – в приклады, пинки – и поставили у сарая
кучку стремлений, чувств, каких-то там упований –
"фрондёров и инсургентов", как заявили в печати.
Напротив – расстрельный взвод Героев Жизненной Брани:
Повседневных Реальностей. Небрежно пожав плечами,
выплюнул офицер сигарету на прелые листья,
поправил зачем-то футляр на груди висящего "цейса",
веткой, с куста обломленной, рант сапога почистил,
отбросил ветку, прокашлялся и скомандовал: "Целься!"
И, секунд через пять (крикнула где-то ворона) –
скомандовал: "Пли!" Залп вышел не очень стройным,
зато безупречно метким: все упали без стона.
Теперь можно быть спокойным. Можно покойным
простить перемен попытку, простить им их нетерпенье,
с грустной улыбкой сказать: "Глупые шалунишки!.."
Можно пойти домой, чаю попить с вареньем,
посмотреть футбол и хоккей, почитать нетолстые книжки.
Ощущенье такое, что лето вовсе не наступало.
Не было и весны. Нет и не будет больше
осени. Только зима, сырая зима, что стала
вечным временем года, неизменяемым. Коль же
вдруг примерещится зелень на девственно-белом фоне,
или пенье скворца, или дня удлиненье –
вспомни стену сарая, случайный выкрик вороний,
и отправляйся быстрее домой – доедать варенье.
Ощущенье такое, что лето не только не наступало,
но самое слово "лето" бессмысленно и неуклюже
в зимней стране Душа. Здесь и того не мало,
что в оттепель можно беспечно в калошах шлёпать по лужам.
Здесь и того не мало. Здесь и того довольно,
что можно снежинки в ладонь ловить – и смотреть, как тают.
А если в морозы больно сердцу, то можно "Больно!"
крикнуть и быть уверенным: за это не поругают.
Не поругают и не осудят, да и едва ли услышат.
А и услышат – так не поймут (как в старой цыганской песне).
Небо становится с каждым днём не ближе, а просто ниже.
Крикнешь кому-то, зачем-то: "Мы – вместе?!" – но "Эсти", "Эсти" –
эхо доносит название духов "от Большого Дома",
будит воспоминания, из которых не только каши –
спитого чаю не сваришь. Тебе всё это знакомо?
Превращенье прекрасных снов в хлопья пепла и сажи?..
Ощущенье такое... Такое... Сейчас, я вспомню!..
Ощущенье... Сейчас, я только выберу слово!..
Что-то, связанное с любовью? Или, быть может, с кровью?
Или со словом "кров"? Или со словом "снова"?
Или – "спаси меня!"
Или – "я задыхаюсь!"
Или – "мне без тебя..."
Или – "помилуй, Боже!"
Или просто – "помилуй"...
...Снежинок растаявших брызгами
ладонь свою окропя,
я вспомнить пытаюсь, пытаюсь,
пытаюсь... пытаюсь...
Я вспомнить пытаюсь значение слова "лето".
Ни ощущений, ни чувств. Чувств отыграны роли.
Помнишь вороний крик?.. Боль в сердце. Но это –
раз сердце лишили чувств – лишь фантомные боли.
И Ты, Ты – всего лишь призрак!..
...Мы будем играть в снежки
в зимней стране Душа: Ты – призрак, я – человек.
По снегу Твои шаги так быстры и так легки!
Но – призрачными руками...сможешь ли Ты мять снег?..
Что ж, посмеюсь над собой – снова, в который раз!
Даже играть, как дети, мне с Тобой не дано.
(Словно, решив уйти, открыл до упора газ –
а дети, играя в снежки, разбили снежком окно.
Словно бы бритва вдруг – не из стали, а изо льда,
и лезвие сразу тает, коснувшись горячих вен...)
В зимней стране Душа переменам не скажешь "Да!"
В зимней стране Душа вовсе нет перемен.
Вовсе нет перемен в зимней стране Душа.
Нет ощущений, чувств. Даже обиды нет.
Только остатки мыслей, из мозга вовне спеша,
выпрыгивают на снег и, шагая след в след –
вслед за расстрельным взводом ("В колонну по два – марш!") –
уходят за горизонт: всё выше, а после – вниз.
И небо уже так близко, словно – второй этаж.
И мне бы взобраться туда – да слишком узок карниз...
1995
© Савелий Немцев, 2025-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.