* * *
Мне хватит на жизнь и любви, и разлук,
и блеска, и сумрачной дури...
на стылой воде обнуляется круг
вослед уходящей натуре –
вражин, по-щенячьи прощённых сполна,
друзей, равнодушных к обидам...
мне хватит горбушки, вины и вина,
и тайны, которой не выдам,
про то, что ты всё ещё знобко болишь
в моём горделивом достатке,
что звона ценней – боязливая тишь,
желаннее близости – прятки.
а где-то на сайте про-всё-точка-ру
старушечий голос невнятен,
но жить будет долго – пока не умру,
пока не скомандуют –
хватит!
_^_
* * *
Бредя по отражению листвы
в стеклярусных чешуйках сонной лужи,
ты с тучами и птицами на "вы",
и городу текучему не нужен
твоей надежды пасынковый взгляд –
от плещущего сердца и обратно,
и плащика простреленного скат,
и речи проступающие пятна,
похожие на искреннюю ложь.
но кажется, что нитью белокожей
в иглу любую ты – сгущаясь – вхож:
в небесные парадные, в прохожих,
и в Крым и Рым, и храмовый придел...
и ты – философ-шут, философ-трагик, –
сойдя с орбит бесчинствующих дел,
предашь себя до слёз угарной тяге –
брести по ряби блекнущей листвы
и птиц в себе приваживать бывалых,
выклёвывая в точках болевых
круги своя и туч седых овалы...
_^_
* * *
Не объясняй мне города,
где на пуантах мы ходили
по крышам, голым проводам
и венам пасмурных идиллий...
не объясняй насущный быт –
пойму превратно, мне без разниц –
кем в душу гвоздь по шляпку вбит,
кто видел кухонные казни...
не объясняй печаль, не лги –
она по крови мне сестрица
и спишет ревностно долги
за право родственное – длиться...
а ты затих – и был таков,
и свет невыплеснутый тонет.
не объясняй мне суть стихов:
всего-то – сердце на ладони.
_^_
* * *
Бросил месяц отточенный лемех –
по стерне ускользнула звезда...
мы молитвами меряем время –
от постылой зимы до поста,
и пространство молельно читаем,
где кириллицей скроенный рельс
и вокзальная песня простая
прорастают в походную трель...
пусть мы осыпь – не в масть и не к месту,
и кровят незажившие швы –
излечиться намоленным жестом,
изловчиться остаться живым
разноцветьем на скудной палитре,
приручая судьбы мастихин...
и немыми всходить из молитвы –
и опять обрываться в стихи.
_^_
* * *
Как странно жить среди времён –
то время че, то время оно,
среди дырявых крыш и крон,
драконьих воронов и дронов...
как знобко космосом дышать –
надтреснув, колоколом ноет
забронзовевшая душа
про невозвратное земное...
как тяжки нежности дары –
в них столько жалости звериной,
что речь кровит, срываясь в рык,
и ты молчишь в себя – с повинной,
лишь память стиснута в кулак:
стучит, стучит по дну бессонниц...
проси же милости пятак,
тяни небес пустых ладони,
синичьи гнёзда у стрехи
и синь родного захолустья –
тебе отпустят все грехи:
войну, молчание, стихи
и странный век любви и грусти.
_^_
* * *
Вороны с пьяной хрипотцой
стекают каплями мазута
на вдохновенное лицо
и плечи осени, как будто
она ждала всех этих крыл
освободительную темень...
теряю время, перья, пыл,
всегда не там, всегда не с теми,
ища в бездарных словарях
значенье вздорной хриплой ноты,
но вскрыты вены ноября,
и слышен с птичьего полёта
лишь ветра дробный кровоток
да перебранка рек печали...
я вас люблю уже за то,
что вы меня не замечали,
внимая пению планет
над одиночеством тетради,
где жил мой голос уйму лет...
благословите ж, бога ради,
хотя б сожжением листка,
на грех ли, праведное дело,
когда взлечу – себя искать –
вороной белой!
_^_
* * *
Кто тебе, бессеребренник, вровень?
мне – ожившей в ребре – кто же в плюс?
насурьми мне суровые брови –
я бойчиха от слова "боюсь",
и – налётчик от слова "летала",
и – мадонна... конечно, у дна...
в древних ступках озёр и гадалок
закипает волшбой тишина,
но дымок, так похожий на птицу,
выбьет дурь... и слезу заодно...
нарисуй – перестану дичиться –
сердце храброе, хлеб и вино;
дай отвагой исполниться пьяниц,
раздобывших прощенье себе...
терракотовый блекнет румянец
и виднее бесцветный рубец –
высота рукотворных окраин
нелюбовей, которых боюсь...
и стекаем с неё, истекаем
мы с тобой – кто любим, кто охаян –
на пьянчужки прокуренный ус.
_^_
* * *
До счастья всего-то – одна сигарета,
обманчивой вечности жадный глоток...
кончаются жизни, проходит и эта,
где ящеркой вьётся стихов кровоток,
где мы, обожжённые опытом слова,
молчанье катаем слюдой леденца
и каждый бессмертьем своим околдован –
зеркальной цитатой одежд и лица,
протяжной неловкостью пальцев и перьев...
от счастья до счастья всего-то – беда,
слипание век для слепого доверья...
скукоженной кожицей слазят года,
и мы одиноки, разъяты, раздеты
и всуе не портим чужой борозды...
одаришь земную меня сигаретой,
а я, как всегда, прикурю от звезды.
_^_
* * *
Опаловой листвы последний вылет –
и снова мы в опале и снегу...
не мне ли быть старателем?.. не вы ли
по приискам затасканный авгур,
пророчащий то всполохи агатов,
то праведную скуку хрусталя,
а мне – песок зыбучего заката,
по чьим часам сверяется земля,
чья соль простой осадочной породы
прожжёт язык... но молча ждать легко,
пока луны прозрачная жеода
процедит слов и снега молоко...
_^_
* * *
Гранат созрел, подсолнух высох...
в летящей ветрености лес,
танцует ночь с опушкой лысой,
туман взбивая до небес...
а ты к огню несёшь поленья –
в тепле родиться поутру,
где льнут любимые колени
к виолончельному бедру,
взывая дрожью долгой ноты
к осенней нежности тоски,
когда в тебе рождённый кто-то
всё ловит бледный след руки,
и, плод разламывая с треском,
роняет в музыку зерно...
теряет пристальность и резкость
к луне припавшее окно,
но свет его настолько ровен,
что виден каждый миг и слог,
и на руках чернила крови...
ах, нет, увы, – гранатный сок.
_^_
* * *
Вспомни дерева свет нисходящий,
ртутной тяги немые ручьи,
час, когда ты – прескверный рассказчик –
приручал одиноких скворчих,
загостившихся в северных тучах...
вспомни росную щедрость травы,
сон-травы – наливной, неминучей,
заживляющей раны и рвы...
и когда в полуночный гербарий
вложишь тлеющий лиственный сон,
остыванием будешь одарен...
осыпанием в прах одарён –
губ оснеженных, ломких запястий,
мотыльковых испуганных век
той, которая, будучи частью,
разлюбила – навек.
_^_
* * *
Зима пройдёт – лыжня уже пологая...
в анамнезе – породистая хворь
с порогами, лакунами, эклогами –
пробелами, как время ни ускорь,
пределами – чем дали ни наматывай...
ощерившись, сокрытая плащом,
маститым шарлатаном между датами
зима пройдёт... и будешь ты прощён
и выучен, и выверен до – н а ш е г о,
а, может быть, совсем наоборот...
не жалко мне – стихи мои донашивай,
я выросла, пробив макушкой лёд,
я выбилась – с истицы до ответчицы...
чистилище для сердца и ума –
диагноз одиночество.
не лечится.
само пройдёт...
проходит же зима!..
_^_
* * *
В начале слова – трудный стыд,
едва ль колосс – лишь ость колосьев,
но – выживает, прёт, болит,
и вот уже – многоголосье,
колоколов утробный хор
и трубных флейт октава глуше...
... когда б тебе была в укор,
ты мог бы так же зорко слушать?
жалеть меня, смешить, мешать
мушиной логике событий,
на дне медвежьего ковша
святить остатки юной прыти...
и с тылу ждать не вялый пух,
осеребривший мхом лопатки,
а – ветер всласть и слёзы вслух
из тонкой вырваны тетрадки,
где правдой был бы звук любой,
когда б в тебя бесплотно вжалась...
в начале – слово, стыд и жалость,
в итоге – жалость и любовь.
_^_
* * *
Будь солнцем мне, лампадой ли, звездой...
о нет, не путеводной, – заплутаем,
когда с тропы намоленной – домой –
сойдём в сады расхристанного мая,
где ландышей одышливая прель
колышется на крылышках крапивниц...
будь остовом застеночным, апрель,
будь истиной застенчивого ливня,
стань горечью полынного глотка
и... что там полагается в довесок...
медянкой вольной плещется строка
в беспамятстве библейского замеса:
не я вхожу – в меня восходит сад,
и солнца бдит негаснущее око,
и жившие с живыми говорят
о сущих пустяках...
и – о высоком.
_^_
* * *
... а мне б хотелось быть ручьём,
прощённым речью океана,
но сердце – чёрствое, ничьё –
пустынно, ветрено, обманно...
сургуч простуды на губе,
автограф чиркнувшего взгляда –
да, я – письмо, само себе,
молчанье вслух три века кряду,
и ты ответ не ждёшь... не жди...
с небес твоих усталых, мглистых
восходят светлые дожди
к сожжённым капищам эпистол –
вспоить одну из сотен вер,
иных молчальников бездонней,
и как в разверзнутый конверт
лицо вложить –
в её ладони.
_^_
* * *
Солжёшь себе – король-то голый! –
ни скрыть, ни скрасить, ни спасти...
но всё ж отдашь свой нищий голос
/исполнив преданное соло/
и вешки выставишь в пути,
не вынимая из-за пазух
ни звёзд упавших, ни камней...
да будет – всем!.. сейчас и сразу...
но сходства вытертого казус
на сгибе времени видней:
слуги узорная калечность
и господина злая вязь –
вам вместе жить /всего-то – вечно/,
не торопясь, не торопясь...
и ты /не зван и не целован/
себя бесстыдно признаёшь
бастардом преданного Слова,
чья кровь в тебе
и свет,
и – ложь.
_^_
* * *
Мир вам, люди, звери, птицы!
... потому ли путь наш крут,
что ночам никак не сбыться – тем, в которых не умрут
ни поэты, ни тапиры?.. от того ли день сгущён,
что раздавлены в квартирах и разбавлены на тон?
глянь, чадит небесный свиток, опаляемый землёй...
ройся, рвись утробой сытой, осыпай себя золой,
жги глаголом шкурки лени, сколько силы есть – кричи:
пусть живут луни, олени, янки, юнги, циркачи!
и – поэты... чтобы верить, что миры сочинены –
человеком, птицей, зверем –
по лекалам тишины.
_^_
* * *
Какая точная печаль,
какая праведная радость –
паучьи стропы замечать
и строчный гул, и встречи градус,
игру дождя и детских слёз,
и тёплый пух последних комьев...
прожив себя навзрыд, насквозь,
оставишь то, что больно помнить:
любви стыдливое "пока",
отца дрожащая рука
и свет, растерзанный на части...
какая торная тоска,
какое правильное счастье!..
_^_
ДОЛГИЕ ДНИ
Долгие дни превращаются в жизнь...
Андрей Пшенко
Вечер, густея, вливается в ночь,
в ангела тьмы обращается демон –
чья-то попытка, нет, пытка помочь
вызнать – откуда мы, что мы и где мы,
тот ли волнующий свет впереди,
та ли волшба по ложбинам лешачьим...
если прислушаться – птица в груди
бьётся, ласкается, лечит и плачет
тем, кто не мудр, но уже умудрён
взвесью и высью сердечных донаций...
долгие дни начинают разгон,
только куда им – за нами угнаться
тропами, топью подземных лакун,
рощами, речью, по-птичьи безмерной...
цедит любовь нашу жизнь по глотку,
нас превращая –
в бессмертных.
_^_
УЖЕ И ЕЩЁ
Уже не январь, но ещё до тепла
полтысячи миль по печалям,
а время вбирает тебя, как смола,
прозрачности дум научая.
ещё не янтарь, но уже кареглаз
твой страх не вернуться с волною,
и мечется рыбкой живая игла,
к душе пришивая родное,
всё то, чем оправдан твой суетный век,
когда вдруг – узорно и тонко –
ещё полуангел, уже человек
навстречу распялит ручонки...
_^_
* * *
Блеснёт бродяга нимбом новеньким,
прожжёт его ладонь звезда...
вас посвящаю – в нелюбовники,
с музейным статусом – всегда.
да! призываю к равнодушию,
к равновеликости имён:
вы замолчите – я заслушаюсь,
но каждый каждым не прощён,
не сбит, не выболен, не выбелен...
так дайте роль хотя б – на вздох,
что с губ моих бескровных выбили,
бродяга вы, поэт ли, бог...
и вам, чей долг неукоснителен,
чей путь – не поле – колея,
дарую титул исполнителя
пробелов в книге бытия,
прожилок лет, где мы не встретились
под суматошный птичий гимн...
я приглашаю вас в свидетели
миров, распахнутых – другим.
_^_
* * *
Душа моя – колокол...
мне бы
пошла и пастушья дуда,
но – неба! – так хочется неба,
чтоб в лоб упиралась звезда,
чтоб гул – по всему околотку!..
подставлю под времени плеть
библейски – надменно и кротко –
щеки воспалённую медь
и ветром набухшие губы.
как падок на милость палач!
не жалуй,
ударь, если люба,
и сам, обессиленный, плачь,
юродствуй,
сорвись с колокольни
мазутом вороньей слезы...
я твой голосистый невольник,
покуда не вырван язык
из бездны воронки кондовой –
моих ветрогонных хором,
пока вылетает хоть слово
из медного рта -
серебром...
_^_
* * *
Закатного мерцания камин
меняет пыл и плавкость, и обличье...
прости мне мой французский, mon ami,
я сны смотрю на ветреном и птичьем,
и всё-то понимаю – соль и суть,
и всё-то безъязыкое приемлю;
как просто быть собой и – кем-нибудь,
однажды возвращающимся в землю,
поверившим – я есмь. я человек.
... потерь неприменимый жаркий опыт
и нежности стыдливой первый снег,
и дождика грибной ребячий топот –
всё мы с тобой, сгоревшие не вдруг,
светившие, пусть немощно и тускло,
но нам простят – как ты меня, мой друг, –
тишайшее...
оно всегда на русском.
_^_
* * *
Служака слова... кружевом жи-ши –
не между жерновами губ, не безднами –
исписанным листком себя сложи –
на лица выражения любезного,
на шёлковую роскошь вечеров,
где нет ни швов, ни шороха сумятицы,
где даже псы – с удобной кнопкой off,
и сдобно время пыжится и пятится...
а мне там делать нечего – увы...
своя – в глуши, где найдены и пройдены
медвежья топь и тропы трын-травы –
дремучая языческая родина,
где воздух горячителен и дик,
и прошлое клубком гадючьим скручено...
сложи себя – с собою же, взойди
туда, где речи лечатся излучиной,
где верится, что можно невзначай
за слово у судьбы отраду выменять:
с утра влюбиться напрочь, сгоряча!..
а к вечеру забыть – от пят до имени.
_^_
* * *
Неловких рук отчаянная дрожь
и дар лицу – рубцовая отметина –
всё то, что ты во мне ещё найдёшь...
плюс детская томительная ложь –
мол, каждому просящему ответила
и всякому страдальцу подала –
кому свечу, кому вино и зарево,
и – браво мне – сердечная смола
по стыни насекомой разбазарена...
сиротство расточительством уняв,
оставила лишь спички многоточия –
гори во мне!.. огня – кричи – огня!..
почувствуешь ожогами воочию,
что нам, влекомым в сад на водопой,
и нам, чьё завтра с перчиком на вертеле,
отпущено сиятельной рукой
мгновение.
забвение.
бессмертие.
_^_
