ЗНАЮ – БУДЕТ ТАК
Сольвейг тебя не помнит
сеяли деньги, а людям сказали – снег.
видишь, монетка за ободом решета?
сколько по свету ни странствуй, ища ночлег –
нет ничего, только вечная пустота.
там, где когда-то бранилась карга-река,
варит бузу из поганок бездомный тролль...
быть тебе оловом – золотом бедняка,
боталом бычьим – и знай себе, балаболь.
скучно под крышей, хотелось достать до дна –
а получилось никчёмное посреди.
Сольвейг не помнит лица твоего, она
просто живёт с темнотой и теплом в груди,
как подобает искуснейшей из стряпух,
до окунька выбирающей невода.
косы её превратились в лебяжий пух –
скоро пора улетать, только жаль гнезда,
свитого из косматых ночных шерстей,
травок дневных и атласных полос зари.
Сольвейг тебя позабыла, но только ей
ведомо, кто ты и что у тебя внутри.
_^_
рушники
однажды выйдешь в ночь – и позабудешь,
как в тело возвращается душа:
заблудишься, пойдёшь на дальний бубен,
неслышимыми листьями шурша.
не то, чтоб далеко, а просто мимо
знакомого игольного ушка –
и нить от полотна неотделима,
подхваченная пальцами станка,
и свет, и звон, и воздух рушниками
колышутся, свисая до земли,
и обнимают лёгкими руками
усталых тех, что так и не дошли.
_^_
песня Аликино
Antonio Lucio Vivaldi. Le quattro stagioni. Inverno.
1.
белый ангел, ангел снежный,
я тебя увидел снова
в тихой солнечной одежде
посредине сна дурного
и погнался вслед за шёлком,
рассыпаясь волчьей стаей:
за серебряной иголкой
вьётся нитка смоляная.
подойти к тебе не властен,
я кружу голодным зверем:
чёрной пастью, чёртьей пастью
не схватить метель за перья.
у меня в ладони жаркой
ледяная земляника:
не бери моих подарков
и не верь мне, Анжелика.
2.
бледный ангел, ангел белый,
до краёв раскрыто небо:
я твоё услышу тело
и приду на запах хлеба
по обочине обоза,
волокущего обновы.
ты на свет явилась розой,
я пришёл шипом терновым.
ты живёшь в покое сонном,
я – в страдании без края,
ты украсишь грудь Мадоны,
я ей сердце растерзаю.
ты смеёшься, отвечая
ветру северному криком.
это я тебя качаю
на коленях, Анжелика.
3.
бедный ангел, ангел светлый,
почему тебе не спится?
чья-то скрипка безответно
взвыла щённою волчицей,
да горит на створках ада,
на тяжёлых медных кольцах,
неизбывная триада:
не проси, не верь, не бойся.
я, к тебе прижавшись, слышу,
как подснежник-полукровка
всё настойчивее дышит,
держит слабую головку.
не печалься. разомкнутся
скоро двери в царстве диком,
но от снов моих очнуться
мы не сможем, Анжелика.
__________________________________________________
* Имя Арлекин происходит из старинных французских
инфернальных легенд, где фигурировал мрачный предводитель
сонма дьяволов Эллекен (фр. Hellequin).
_^_
кто сидит внутри
лежит сугроб – как будто бы яйцо
завёрнуто в хрустящую бумагу...
расчищенное на пробор крыльцо,
над ним – простая вывеска сельмага,
в округе пахнет хлебом привозным,
фруктовым дымом, волосом палёным –
как будто бы не сделался иным
порядок, на века определённый.
о том, что люди злы и ночь длинна,
и не насытит пара горклых зёрен –
кому сдались вы, птичьи письмена,
цепочкой уходящие за дёрен?
гармонью растянув потехи час
от горницы до самой до передней,
здесь веселятся, как в последний раз
(а для кого-то он и впрямь последний),
и пир – горой, и выпивка – рекой,
и ноги в пляс, и языки – за плечи...
растёт под снегом кто-то не такой:
и не звериный, и не человечий.
_^_
корабли повечерние
вопреки земным законам,
с ветром наравне,
ангелы, что галеоны,
ходят в вышине:
загораются стекольца
в башне маяка,
звякают стальные кольца,
шелестят шелка.
из зашторенного куба
прилетит за мной
то ли птица бубо бубо,
то ли кто иной.
сядет на краю кровати,
хохотнёт: "пора"...
на корму меня подхватит
лодочка пера,
по неполотому саду –
к маленькой избе.
столько разностей мне надо
рассказать Тебе,
как обычно – до рассвета,
а потом – назад,
в свой, забыть успевший лето,
малолетний сад.
пусть растёт и пьёт из блюдца
тихий лунный дым.
час придёт, сады сомкнутся,
станет Твой – моим,
и однажды, в предвечерье,
как подступит мгла,
полетят за кем-то перья -
моего крыла.
_^_
быти-е или небыти-е
"играет ночь свои капризы
и в лунном свете стонет призрак
ему так тесно в чёрном теле
на самом деле"
(из песни "сердце на волоске")
Когда заплачет, не шутя,
Здесь златокудрое дитя,
Молитва утолит печаль
И зацветёт в саду миндаль –
Тогда взликует этот дом,
И дух уснёт, живущий в нём.
(О.Уайльд. "Кентервильское привидение")
здесь всё твоё. входи и властвуй
до самых ангельских трембит,
рыжеволосый и щекастый,
не замечая, что убит.
клокочут пламенные воды
под цитаделью городской...
глухой боярышник у входа
хранит парадный непокой.
пусты поварня и людская,
умолкло на мостках бабьё...
мой принц, земля не отпускает
не полюбившего её.
в саду визжат, играя, дети
зверей домашних и лесных.
всё расцвело. миндаль бесцветен –
среди деревьев остальных
он, будто конь ослепший, смирен
и, ветви лапами поправ,
на нём сплетает белый сирин
венок из элизийских трав –
пусты фиалочьи гнездовья,
к жасмину ластится левкой
и песни пляшущие совьи
мерцают в дымке над рекой.
и не свечным, а диким воском
залеплен брошенный придел...
с тобой твой отомщённый тёзка –
и никого.
как ты хотел.
_^_
птицельвиное
деревья пали – и явились львы:
под медленным дыханием гранитным
уклейки и подлещики листвы
колышутся, сухи и птицевидны.
не чаялось, а просто повезло
идти, неся в котомице заспинной
спелёнутое пчёлами тепло
с малиново-имбирной сердцевиной,
шагать – и не переходить на бег, –
небесным тварям подбирая лица,
в страну, где тишина и мягкий снег
кружится и кружится, и кружится...
_^_
веретено печали
моя печаль живёт в особняке
столетнего породистого дуба
к её услугам помело и ступа
и круглый лист кувшинки на реке
ей сердце желудиное дано
а в нём труха невыбравшейся жизни
пылинка-корень да гнилушка-листик
да червячок-истлевшее зерно
она одни глаза без сна без дна
совиные змеиные паучьи
и неизбежно раздвигая сучья
я вновь коснусь её веретена
_^_
скатерчатое
толпились у земных прорех,
друг другу громоздясь на плечи, –
и хлынули.
казалось – грех,
а оказалось – просто греча.
под землю полосатый тать,
гудя, уносит поздний взяток...
айда по осени считать
рябых дикушиных цыпляток,
купать гречинки в молоке
и местного шалтай-болтая
расспрашивать, о чём в горшке
лопочет каша, подрастая,
и кто летит на помеле
с весёлых рейнских виноделен...
от лакомств тесно на столе –
одна беда, что не застелен.
не уродилось в поле льна
за лето – верно, оскудело...
а разбирать сундук до дна,
где скатерть, царское ли дело?
_^_
дом, никогда не знавший лжи
опять нагрянули стрижи –
и сад рванулся к ним навстречу...
дом, никогда не знавший лжи,
прозрачен, прост и бесконечен.
на крыше, убранной вьюнком,
кошачьи нежатся планеты
и флюгер медным языком
лакает воздух разогретый.
ни червоточины, ни ржи,
ни часовой неверной стрелки.
дом, никогда не знавший лжи,
в светящейся льняной побелке...
стрижи закружатся кольцом –
и тихий август подкрадётся.
дрожит небесное лицо
в холодном зеркале колодца,
и васильковые крыжи
ржаное заполняют поле...
дом, никогда не знавший лжи,
звенит от нежности и боли,
как будто в тёплой тишине
истаяв, сделается уже
стрела, застрявшая в стене, –
и не внутри, и не снаружи.
_^_
Ваше ангелоподобие
рыбе – рыбье, зверю – зверево,
небо – охра и шарлах.
замок Ваш похож на дерево
о двенадцати стволах.
косогор всё крутолобее,
всё острей небесный глаз...
Ваше ангелоподобие,
я за пазухой у Вас.
шевелит луна вибриссами –
что случится с кем и где,
вилой мельничной написано
на колодезной воде, –
да крылом смахнула утица,
пролетая, письмена.
мне тепло живое чудится,
а под пальцами стена.
собираю ночью ноченской
и теряю днём деньским
дрёмы маковой отточия,
снов цветные лепестки.
перед Ваши очи карие
я предстану налегке
с перевязанным гербарием
и льняным сачком в руке.
затворится дверь в гостиную
и легко вздохнёте Вы:
под обложкой ледериновой
нет скелетиков травы...
пленных бабочек не мучая,
стиснув накрепко в горсти,
принесу я Вам всё лучшее,
что ни встречу на пути.
в белой облачной утробе я
засыпаю колобком...
Ваше ангелоподобие,
можно Вашим стать сверчком?..
_^_
иногда они прилетают
Бог сохраняет всё: особенно слова
прощенья и любви, как собственный свой голос.
(И. Бродский)
и день придёт, когда не станет сил дышать
от лилий водяных, оплетших своды горла,
от нежности, вошедшей в грудь по рукоять,
от пения звeзды из рода Каприкорна.
свербящий левый бок запеленав, пойду
неведомо куда, о листья спотыкаясь.
"пожалуйста", – скажу, – "поймай мою звезду,
ушами поводя, троллейбус – грустный заяц".
в его больших глазах – покорная печаль
умеющей ходить большой марионетки:
очерченный маршрут, отмеренная даль –
не выскочит челнок, не вылетит каретка.
останется всего две тысячи шагов
по грубому листу асфальтовой берёсты.
куплю парной калач – и выдохну легко
отложенный на жизнь заплесневелый воздух,
на худеньком плаще проклюнется карман
размером с ноготок, растерянный, нелепый:
в нём лист, а на листке – чернильная тесьма:
"в двенадцать прилечу. купи к обеду хлеба."
_^_
будь
чтобы тебя не сглазили
кошки, сороки, люди,
бегай, как есть, чумазое,
не называйся чудом.
будь, как зверушка дикая,
облако или ветер, –
чтобы, добычу кликая,
ловчий тебя не встретил,
не встрепенулся весело,
чувствуя свет нездешний
под старосветской ветошью,
под скорлупой орешной.
дам тебе имя разное –
звать из дворов и улиц,
чтобы торговцы краденым
в спину не оглянулись.
будь, как дичок, отпавший от
райских ручных привоев, –
лишь бы никто не спрашивал,
где я взяла такое.
только живи, безбедное,
в обыкновенном теле.
чудо моё, я ведаю,
кто ты на самом деле.
_^_
путаница
Отражение никогда не бывает точно таким же,
как то, что отбрасывает его. Эти мелкие отличия
складываются. Они на самом деле ещё хуже, чем крупные.
(Р.Желязны)
мы вместе росли, как две капли воды, –
и стали дождями:
в лесу разбирали по буквам следы,
играли с груздями,
носили кисейные платьица в пол,
лохматы и босы,
а старенький ветер ругался и плёл
нам туфли и косы.
она по ночам уходила – одна,
меня оставляла
обёрнутой войлоком тесного сна,
глухим одеялом.
потом приносила охапки плодов,
соцветия, корни...
то яблоки из преисподних садов,
то розы из горних.
мы с ней, как всегда, неразлучно близки,
но светят злодейски
в её волосах золотые мачки
с полей елисейских,
и ведают лёгкие руки её,
как стелется воздух,
неся на хвосте в человечье жильё
репейные звёзды.
и бродит под окнами серый волчок,
ключами играет,
куда ни посмотришь – везде горячо
и близко от края,
за ней бы сорваться из дома самой –
по сыри и стыли,
да боязно: вдруг возвратится домой,
а встретишься ты ли?
_^_
тихая станция
я расскажу тебе – только об этом
сразу и напрочь забудь, –
здесь остановится в полночь карета:
не подойти, не взглянуть.
только внезапно взволнуются травы
да промелькнёт нетопырь,
да засвистит косоноша лукавый,
лихо срезая купырь.
встанет карета у крайнего дома,
жалостно скрипнет крыльцо,
под башмаком разлетится солома,
стукнет дверное кольцо –
кто-то откроет, а кто-то неслышно
из темноты в темноту
переберётся задумчивой мышью,
пряча бубенчик во рту.
будет на кухне кудахтать посуда,
зашелестят голоски,
на раскалённое лунное блюдо
бросят мясные куски,
спросит гостей станционный смотритель
о городских новостях –
тихо ответят истлевшие нити
на пожелтелых костях...
хочешь со мной? только помни: об этом
ты никому ни гу-гу.
видишь, какая ночует карета
в испепелённом лугу.
_^_
растения
пока они живут не там, не с теми
и говорят не так и не о том,
их душ неприручённые растения
давно переплелись в лесу густом –
идут, соприкоснувшись корешками,
вынюхивать подземный водопой,
взбираются, цветущие, на камень –
и прозревает, веря им, слепой.
а где-то в мире их тела-скитальцы
друг друга узнают по тесноте
сплетения невстретившихся пальцев,
которые – необратимо те.
_^_
не знаю, где
не знаю, где, но знаю – решено.
посажен сад, распахнуто окно,
и солнце – медоносная пчела –
перелетает в угол из угла,
по нити заполняет рамки стен
податливый янтарный гобелен.
в сосновых невеликих кельях сот
мой каждый улетевший сон живёт,
и гладит лапкой кошка у крыльца
вибриссы полосатого лица,
и стрекоза над маленьким прудом
зависла, выбирая стол и дом,
и пёс, мечтая, смотрит на чердак...
не знаю, где, но знаю – будет так.
_^_
суконное
каждая мечта когда-то сбудется,
пусть не здесь, не в срок и не у нас...
не спеши, небесная верблюдица,
золотой раздаривать запас:
фейерверк оденут звездопадом – и
разлетится рыбья чешуя.
подобрав монетку, думать надо ли,
что она, возможно, не твоя?
бьют куранты, всполошились золушки –
к самозванкам беспощаден бал, –
будто вдоль дороги сбиты колышки,
будто не сработал стоп-сигнал.
поутру присядут на завалинках,
заревут белугой, крёстных зля
недопониманием, что валенок
по зиме удобней хрусталя.
_^_
твои сады
твои сады, где ждут меня давно
растения, животные и птицы,
где подрастает девочка-зерно,
которой мне разрешено родиться, –
когда я наконец сюда приду,
сносив три пары башмаков железных,
и выпущу из клетки бесполезной
на волю одичавшую звезду, –
твои сады, где кольца зим и лет
при вскрытии никто не обнаружит,
там жизни нет, а значит, смерти нет,
и время за оградой волком кружит,
царапает латинский частокол
и бесконечно воет-воет-воет,
протиснуться пытается живое
в оглохшее игольное ушко.
в твоих садах под липовым плащом
фиалки, махаоны и клубника.
твои сады за изгородью дикой –
я знаю – не посажены ещё.
_^_
|
