[Оглавление]

РОЙ ЛИТОТ

Вечер Андрея Ткаченко в ростовском андеграунде

Фотография Елены Кукиной

В рамках арт-проекта "Бегемот Внутри" состоялся очередной поэтический вечер. Произошло это на улице Баумана, в самом центре Ростова-на-Дону, там, где зимой – голые ветки и тишина, а летом стрекочут летучие мыши. Справа, прямо и слева – доходные дома, квартиры преуспевающих полтораста лет назад меценатов, подъезды, магазинчики, и, если, не знать, куда свернуть – сбоку неприметная дверь. Заходим, проходим по коридору. Ступени уходят вниз. Их много.

Мероприятие прошло в Underground Art Studio – название говорит само за себя. Здесь действительно "под землёй". Но когда преодолеваешь последнюю ступень, оказываешься не в сыром подвале, а в просторном, светлом и уютном помещении. Диванчики среди произведений изобразительного искусства на стенах, чай с печеньками, тёплый свет.

Героем вечера стал Андрей Ткаченко. Он читал стихи из сборника "Делящийся на мир" и другие свои творения.

Первое, на что обращаешь внимание в его стихах – плотность тактильных ощущения. Ткаченко не созерцает, а осязает. Мир вокруг него "шершавый", "липкий", "обжимающий", текучий. Поэт не смотрит на вещи, а прикасается к ним "всей гусиной кожей". Это способ познания. Попытаться нащупать – чой-то вокруг меня такое интересное? – и постараться пустить это в дело.

Отсюда – главное достоинство Ткаченко: наивность творчества. Гомер и Бродский, Виан и Гринуэй, психоанализ и космонавтика, "Солярис" и "АукцЫон", Хлебников и советские мультики, всё это для него не признаки эрудиции, это для него "што попало". Создаётся впечатление, будто какой-то ребёнок лепит из палок и... подручного материала, а потом кричит: "Гля, пап, статУя!" – "А? Чо? Сам слепил? Молодец!" – и хочется погладить по голове.

может запах детского сада
приведёт с собой рой литот

Эти строчки, по сути, отображают процесс творения. И впечатление, которое оставляет творчество поэта – чем пахнет детский сад, мы знаем, а что такое рой литот мы, как и сам поэт, не знаем, но догадываемся. Наверняка что-то красивое и возвышенное, подобное ангельским песням.

Ткаченко не стесняется быть нелепым, недоделанным, не вылизанным до зеркального блеска. Всё у него косо, криво, видны места склейки, всюду швы, следы пальцев. Но это – настоящий артефакт.

Особенно это заметно в тех местах, где Ткаченко, завернувшись в простыню, старается изобразить, будто это античная тога:

Феб Аполлон Музагет! Величавые строфы внуши мне...

И то, что этот гекзаметр (при слове гекзаметр я сам прыснул: гекзаметр, блин) получается корявым, спотыкающимся, откровенно неумелым, – не брак, это просто такой театральный жанр.

Страшно взрычали свирепые псы, увидав колесницу,
Кинулись к дырам в заборе, её обступили, стали терзать колёса.

Если бы тут была какая-нибудь искусная, пусть даже и наполненная юмором, стилизация, мы бы только зевнули и отложили фолиант. А тут настолько откровенная чушь, что даже становится любопытно.

А если присмотреться – вся эта чушь с вполне опознаваемой родословной.

Вспомним строки Даниила Хармса:

На санки положив поленья,
везет их под гору Петров.
За ним собака в кожаном ошейнике
бежит, сверкая белым зубом.

Здесь стоит прояснить важную линию: Ткаченко не просто ребёнок с палками, а наследник европейского абсурда и – отдельно – обэриутов.

Без этого может показаться, что он наивный дилетант. А ведь он – культурный хищник. "Самоворная лошадь", написанная в соавторстве с Юлией Литвиненко, – это чистый Виан, перенесённый в ростовский контекст: опера, психоанализ, сыр и гуманизм замешаны в вязкий, плотный, бесконечно остроумный текст. Только Виан, кажется, не писал про собак на дачных участках. Это уже ростовское ноу-хау.

Но здесь есть и теневые стороны. Главная – неравновесие между эрудицией и непосредственностью. Ткаченко слишком хорошо образован для собственного голоса. Местами стихотворение начинает напоминать конспект семинара по психоанализу, украшенный рифмами. "Ода Груди Культуры" – сильный, смешной и трогательный текст – всё же чуть перегружен отсылками. Читатель рискует увязнуть в "языкоцапах" и "перлзовых жёнах", прежде чем доберётся до сути: ора, младенческого ужаса перед жизнью, который культура то затыкает, то, напротив, артикулирует.

Второй недостаток – иногда избыточная "сделанность". Цикл "Бурчание в норе" структурно безупречен. Произведение, которое невозможно обойти вниманием – это попытка выстроить вселенную из десяти локусов: парус, город, деревня, облако, берег, глубина, стрела, высота, лес, нора – десять точек, два уровня, финальная нора, замыкающая пространство. Каждая часть раздвоена, как зрение циклопа: сначала плотный, почти прозаический верлибр, затем – сжатый, ритмически упругий текст. Между ними – зазор, в котором и происходит главное событие. Но в этой архитектурной правильности есть опасность: стихи могут стать идеальными чертежами, в которых перестаёшь чувствовать дыхание. А ведь лучшие вещи Ткаченко – те, где дыхание сбивается: "Письмо девочке Латтее", "По дороге в "Пятёрочку"", "Первотекст, осень 2013". Здесь структура трещит, ритм ломается, и в таких местах Ткаченко как раз и становится наиболее впечатляющим.

Вечер в Underground Art Studio подошёл к концу. Бегемот посидел у себя в норе, глубоко под землёй, отогрелся, попил чайку, подкрепился печеньками и вновь вышел на Баумана, погулять, подышать свежим воздухом. А может, даже и не погулять? Может, у него там, где-то на дереве, гнездо?

© Иван Самохин, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.